Судьба Одина - Скотт Оден

нищий умер, получив в глотку фут стали. Гримнир, разразившись хохотом, крутанулся и отступил в сторону; он нырял и извивался, а Хат оставлял за собой лужи пролитой крови. Отрубленные пальцы и кисти рук летели в стороны. Небритое горло встретилось с отточенным лезвием длинного сакса Гримнира. Глаза были вырезаны, животы вспороты, а пах пронзен. Женщина с прекрасными волосами бросилась на Гримнира, промахнулась и увлекла за собой двух других рычащих псов, когда упала с края моста. Еще один нищий споткнулся о собственные внутренности. Скользкие от крови доски стали ненадежными, и стук крови, стекавшей с моста в устье Тибра, напоминал шум зимнего дождя.

Сын Балегира не выдержал. Мост был слишком узким, толпа — слишком многочисленной; и их желание умереть на службе Господу — слишком горячим. Это был только вопрос времени. Все началось с того, что умирающий негодяй обхватил своими жилистыми руками колени Гримнира. Скрелинг на мгновение пошатнулся; он рубанул нищего, в то время как другая пара схватила его за руку. У них подкосились ноги, и их дополнительный вес еще больше вывел Гримнира из равновесия.

Толпа вонючих нищих и прокаженных повалила его. Покрытые коркой грязи ногти царапали его лицо, гнилые зубы впивались в руку. Кулаки молотили по нему, а шаркающие ноги пинали его, когда он пытался подняться, вырваться из их бесчисленных объятий. Хлопковая стеганая ткань порвалась, когда они сорвали гамбезон с его плеч. Пальцы запутались в его волосах, выворачивая шею то в одну, то в другую сторону. Большой палец нацелился ему в глаза, промахнулся и с визгом отскочил, когда Гримнир откусил его кончик и выплюнул в лицо нищему.

И вот, скованный цепями из человеческой плоти, Гримнир почувствовал, что его поднимают в воздух; он почувствовал, как его несут вперед, через мост и через открытые ворота в осыпающихся стенах, окружающих разрушенную базилику Святого Петра…

СВЕТ КОСТРА окрасил атриум Святого Петра в цвет крови. Грубые руки подняли Гримнира по потрескавшимся ступеням базилики и пронесли через ветхую сторожку у ворот — ее деревянные двери давным-давно сгорели в огне пожара, устроенного кем-то из поселенцев. Они пронесли его через портик в заросший сорняками атриум, где колоннады из выщербленного мрамора были увиты осенним плющом; над разбитым фонтаном в центре атриума раскинулись ветви молодого и крепкого дуба.

Хотя он сопротивлялся, пинался и бодал головой любого идиота, который подходил слишком близко, нищие все же сорвали с его талии оружейный пояс и использовали его толстую кожу, чтобы связать ему руки. Его ноги были связаны полосками разорванного гамбезона, а на шее главный из нищих — высокий мужчина с бородой патриарха и маленькими злобными зубами — затянул пеньковую петлю. Другой конец веревки перекинули через дубовую ветку. И, постепенно, нищие подняли Гримнира на цыпочки. Воздух со свистом вырывался из его стиснутых зубов, когда он медленно поворачивался.

— Смотрите, милорд! — сказал вождь нищих, перекрывая шум толпы и потрескивание костра. Другие размахивали самодельными факелами. — Что нам с ним делать?

Всеотец сидел в одиночестве на ступенях, ведущих из атриума в затененное сердце базилики. Его посох покоился на сгибе плеча, а в узловатых руках он держал длинный сакс Гримнира, Хат. Позади него скрелинг увидел длинную и гибкую шею, тянувшуюся из мрака и возвышающуюся над плечом Повелителя Асгарда. Пятна прокаженного грибка росли между почерневшими от времени пластинами костей; единственный зловещий зеленый глаз сверкал жаждой крови, а раздвоенный язык метался между длинными клыками.

— Нидинг, — прошептал Злостный Враг, и дыхание, вырывавшееся из его пасти, имело желчный привкус чумы.

Один искоса взглянул на змея.

Долго же ты страдал | от жажды крови этой мерзости,

Так что на твое слово я возлагаю его судьбу;

Если норны не справятся | с основой и утком его судьбы,

Тогда их ножом должен владеть змей Иггдрасиля.

Что ты скажешь?

В ответ Нидхёгг долго и протяжно прошипел, свистящее шипение, пронизанное болезнью:

— Смерть.

Кивнув, Один бросил длинный сакс к ногам вождя нищих. Тот наклонился и поднял его; вокруг него ликовали его соплеменники, их тени плясали на стенах атриума. И, повиснув там на шее, едва касаясь пальцами ног земли, с лицом, почерневшим от прилившей крови, Гримнир увидел свой приговор, написанный на покрытых струпьями и грязных лицах нищих, в их тусклых, полных ненависти глазах.

И он услышал его в приказе Одина:

Идите, дети мои, | и отправьте его к Господу.

Когда началась пытка, когда появились ножи, и веревка для удушения затянулась, когда черная кровь из тысячи порезов заструилась по заросшим сорняками плитам атриума, челюсти Гримнира превратились в железные тиски. Из них вырывалось только прерывистое дыхание, даже когда ножи вонзались все глубже и глубже…

Над головой клубы дыма от какого-то большого пожара в Муспелльхейме стелются по поверхности Иггдрасиля, приглушая его огни и принося на берега Настронда намек на настоящую ночь. И все же, даже при слабом сиянии, пробивающемся сквозь клубящиеся облака — как звездный свет ясной ночью, — Гримнир способен найти свой путь.

Он замечает проблеск света в центре небольшой рощи, где дубы и ивы шелестят на теплом ветерке; его острый слух улавливает тихий скрежет стали по камню. Вокруг себя он видит знакомые руины, увитые плющом стены из изъеденного камня и колонны, обломанные, как гнилые зубы.

Там он находит Скади, сидящую у небольшого костра. Она вернулась в его лагерь, расположенный рядом с ручьем, бьющим из скал; там она точильным камнем подправляет край его длинного сакса.

— Ты мертва, — бормочет он в качестве приветствия.

Ее желтые глаза озорно блестят:

— Фе! Ты тоже мертв, болтливая обезьяна. Или почти мертв.

— Ну и что теперь, а? — Гримнир садится рядом с ней. — Так вот что происходит, когда мы отправляемся куда-нибудь за пределы Настронда? Мы продолжаем жить воспоминаниями, пока черви не съедят то, что осталось от нашего проклятого трупа?

— Сиськи Хель! — восклицает она, косясь на лезвие Хата. С лезвия капает черная кровь. — Откуда мне знать? Это твоя память, идиот. Насколько я знаю, ты все еще где-то там, тратишь время впустую, ожидая, когда у этого коварного всадника на скамьях наконец-то вырастут яйца и он прикончит тебя раз и навсегда.

Гримнир усмехается:

— Итак, пока эти проклятые любители стоять на коленях мучают меня ради удовольствия старика Одноглазого и его змея, я собираюсь мучить себя воспоминаниями о первой борозде, которую я вспахал за тысячу лет. Клянусь Имиром,