Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

надвое: Клара тотчас же чувствует, что нижняя половина ей больше не принадлежит, это придаток, который внезапно обрел сознание и решил жить своей жизнью, к добру или к худу (конечно, в основном к худу), и в это же самое время жирный головастик крутится в ее утробе, ища удобную позу. Клара медленно – видимо, слишком медленно – теряет сознание, в окружающем тумане смутно различая силуэт человека-личинки впереди, осознавая слева от себя тяжелую деревянную дверь, откуда доносится то теплый сквознячок, то прохладный, и вновь теплый, как будто за дверью тяжело дышит огромное животное и тоже вертится, тоже ищет свое место в этом Мире.

Картина пятая:

Лица спящей девушки не видно. Оно под подушкой, на которую изо всех сил опирается хрупкая женщина, за последние дни исхудавшая сверх всякой меры. Костлявые руки напряженно вытянуты, как острые иглы, и застыли в таком положении надолго, удерживаемые потерянным взглядом женщины, чье лицо как будто тоже исчезло куда-то, под какой-то незримой подушкой, удерживаемой невидимыми руками, разрывающими и ее жизнь в причудливом танце рук, протянутых из одного мира в другой, сквозь миры.

И так далее. И так далее. И так далее. И так далее…

* * *

По пути в зал Анелиды Аламбик представлял себе пустые комнаты домов, мимо которых проходил, и безлюдные коридоры, где слышалось лишь тиканье часов, чьи вибрации колебали витавшую в воздухе пыль; кресла, в которых вольготно разлеглись кошки или, пока хозяева не видели, мирно дремали собаки; какой-нибудь слуга крался на цыпочках к выдвижному ящику с известным содержимым, ну и так далее. Это потому, думал Аламбик, что все мэтрэгунцы вышли на улицу, покинули свои логова, словно изголодавшиеся или просто объятые любопытством звери. Проходя среди толп, собравшихся там-сям на перекрестках, мимо людей, которые по-птичьи копошились над ошметками и обрывками слухов, философ чувствовал дрожь – не человеческую, а стен и плит, которыми была вымощена улица, платформ, которые в тот день как будто прогибались посередине сильнее обычного, и все это свидетельствовало, что множество ног ступают по дорогам Альрауны и множество глаз наблюдают за происходящим сверху. Мало кто осмеливался смотреть снизу вверх, и Аламбик решил не выделяться – он глядел вперед, будто пронзая идущее впереди скопище народа. Позади сплетни взвихрялись вместе с ветром. Известие о том, что сегодня в зале Анелиды случится великое противостояние медицины и философии, судя по всему, достигло всех ушей в Прими, возможно, и в Медии, а то и – почему бы и нет? – в Инфими; новость два дня назад облетела все улицы Альрауны, город над городом, а если бы существовал город под городом, то и его тоже, но как бы ни старался аптекарь прислушаться к земле под ногами, оттуда не доносилось ни единого шепота.

Спал он плохо, и сон его тревожили странные видения, он принимал гостей и к кому-то ходил в гости; и еще это чувство, будто кто-то (или что-то) все время наблюдает за ним из темноты, то ли конь с человеческими плечами, то ли человек с головой коня… В конце концов он сумел заснуть, и в сновидения его увело то самое существо, чье существование он заподозрил во тьме. Проснувшись, Аламбик обнаружил, что комната пуста – лишь он и Бомбаст, никаких следов человека с головой коня. Готовился долго: причесывался, чистил лучшую одежду и обувь (на миг возникла мысль, что он собирается на эшафот, но это был не тот случай – это была смерть иного рода, начавшаяся давным-давно, возможно, задолго до того, как уснула первая девица, а то и раньше, при ее рождении, но Аламбику что-то подсказывало, что эта смерть еще старше, однако загадочное нечто или некто, от которого исходили эти подсказки, не знало, насколько она стара на самом деле); умылся и вышел.

Он говорил себе, что вполне естественно задаваться вопросом, обнаружит ли Альгор Кунрат что-нибудь. И не менее естественно – верить, что обнаружит, хоть это и ознаменует полную дискредитацию самого Аламбика. Он прекрасно знал, что его публичное искусство не всегда бывало самым эффективным, как и искусство Кунрата, но остальные этого пока не знали, а его тайное искусство нужно было любой ценой держать при себе. Официально для всех в городе алхимическое искусство умерло в Прими вместе с последним вздохом его старого отца. Для мэтрэгунцев Аламбик был всего-навсего аптекарем. Но даже его тайна не могла спасти девиц, и разум его в последние дни блуждал по пыльным коридорам измышлений и воспоминаний, отцовских дневников, скырб святого Тауша (мечты да фантазии). Аламбик, идя по мостовой к залу Анелиды, чувствовал себя безумцем, не знающим ремесла, заблудшим и беспомощным трусом. И все-таки он знал одно: над страницами тех дневников витали прикосновения, которые он не мог увидеть, унюхать, ощутить, но эти незримые пальцы когда-то касались панацеи, распахивали дверь, ласкали щеку спящей девицы; как, кто, когда, почему – он не знал, и никакая тайна не могла помочь Аламбику в нужный момент и в нужном месте разбудить те дремлющие страницы о спящих девушках. Он решил, что едва закончится вскрытие, отправится на гору и там в лесу разыщет монастырь. Отец умер, у него больше ничего не спросить; он подумал, что сам вскоре умрет, и никто больше ни о чем не спросит Аламбика-аптекаря, Аламбика-алхимика, Аламбика-философа. Стариковские уста уже не могли изречь ни единого звука, потому что обратились в прах, но его шаги все еще звучали сквозь поступь сына. Молодой аптекарь вспомнил искаженное лицо, опущенные плечи, молчание каверн в отцовской груди, когда тот спустился с горы, и на миг задался вопросом, не подменили ли его там, наверху, отправив в Мир манекен; вдруг его настоящий родитель все еще живет в обители таинств; и еще мгновение он потратил на мысль о том, что мог бы спросить, встретив старика в горах, в каком-нибудь монастыре, но ответить на собственный вопрос не успел, потому что уже дошел до зала Анелиды, коснулся огромной кованой ручки, толкнул деревянную дверь, тяжелую и немую, как сон девиц из Прими.

Первым делом он заметил деревянные балконы, нависающие в верхней части помещения, отбрасывающие тень на ниши внизу, погружающие во тьму членов Городского совета и Совета старейшин. Зал был идеально круглым, с ярусами деревянных балконов, которые можно было выдвигать и задвигать по необходимости, увеличивая и уменьшая их площадь при помощи скрытых колес, чье движение внутри деревянных стен слышали все. Зал Анелиды использовался нечасто, поводы, по которым Городской совет и Совет старейшин там