Дункан Мак-Грегор - Владычица небес

— Что «ибо»? — заинтересовался Конан.

— Ничего. Просто «ибо» — и все. Хочешь еще вина?

— Ясно, хочу. И не только вина.

— О-о-о, Конан…

— Отличное вино. Верно, золотой за бутыль?

— Мне уступили за половину.

— Мр-м-м…

— Я не поведала тебе о том, как он ушел из дома моей тети Мелинды.

— Так чего ж ты ждешь? Поведай.

— А…

— Ладно, я потерплю, — великодушно сказал Конан, снова ложась на спину.

Лукресия задумалась на мгновение, как бы размышляя, поделиться с варваром историей своих приключений или нет, хотя и сама понимала, что сие лишь кокетство — она уже рассказала ему основные события, так отчего ж не продолжить?

— Что ж… Я начну с того утра, когда Мелинда протянула ему папирус, в коем содержалось то ли предостережение, то ли, наоборот, поощрение к действию — я не умею читать, так что не знаю толком. Но, судя по выражению его лица, ничего хорошего для себя он там не увидел. Голубые как ясное небо глаза его помрачнели; он долго молчал, уставясь в стену нашего дома, не отвечал на мои вопросы, как будто и не слыхал их вовсе; потом вдруг взял меня за руку.

«Пойдем к реке» (мы жили как раз рядом с рекой Алиманой), — сказал он, снова улыбаясь. Правда, в этой Улыбке не было прежней легкости, прежнего бездумно-то, но такого обаятельного веселья; он просто изобразил ее, вот и все.

Мы спустились к реке. Я, предчувствуя, что расставание близко, испытывала необычайную душевную скорбь. Он — тоже. Но уже тогда я понимала, что причина нашего общего уныния разная. Он вряд ли даже вспомнил о тех днях, кои провели мы вместе; гораздо более его волновали собственные, по всей видимости, трудно разрешимые вопросы будущего. Я видела: у него из головы не выходило то, что было начертано в папирусе Мелинды.

Мы уселись на берегу. Перед нами текла быстрая Алимана, а за нашими спинами рос густой высокий кустарник, скрывающий нас от чужих глаз. И опять он долго молчал. Улыбка, по обыкновению, блуждала на его губах, и все-таки то была иная улыбка, незнакомая и неприятная мне. Я первая нарушила молчание.

«Скажи мне, Ли (так я называла его)… Ты уезжаешь?» Он словно бы не слышал моего вопроса. Я повторила его. «Да, я уезжаю», — сказал он бесцветным голосом. «Когда?» Тут он наконец повернулся ко мне. «Когда? — он казался удивленным. — Сейчас, конечно. Не думала ли ты, что я намереваюсь остаться?» Признаюсь, Конан, меня очень обидели эти слова. И все же я постаралась не показать виду. «О, что ты, я не думала так, — улыбнулась я. — Но, может быть, ты захочешь, чтоб я отправилась с тобой?» Он расхохотался.

Поверь мне, Конан, нет ничего обиднее такого смеха мужчины, который стал… который стал тебе близок… Нет, я не о страсти, сжигающей сердца, я — о любви. И пусть моя любовь источила мне душу, пусть я живу ею одной, не замечая вокруг ничего — а я знаю, что наш мир прекрасен, и прекрасны его творения, будь то гордый кипарис, или птица, беззаботно чирикающая в ветвях, или сильный и гибкий лев, или новорожденный, или император, или ты, Конан, — пусть я не впускаю всех вас в свое сердце, отчего с годами оно станет черство и лениво, но я любила и люблю и не хочу менять — ничего.

Зачем я говорю это тебе? Какая нелепость… Ты сам мужчина, ты сам не раз уходил — легко, беспечно, — оставляя за собою чью-то печаль, может быть, столь глубокую, что последующая жизнь той бедняжки окажется пропитана и отравлена ею. Ты не поймешь меня.

— Проклятие! — рассердился Конан. — Я никогда и никому не обещал вечной любви — даже Белит! И я, конечно, не пойму тебя. Согласен: этот мир неплох, только, разрази меня Кром, зачем ты сказала «пусть»? Что толку жить, если все помыслы твои направлены на каприз, который ты называешь любовью? Все проходит мимо тебя, а ты говоришь «пусть»! Воля твоя, но не представляй мне сие как несчастье — не видала ты истинных горестей… Твой Ли, сдается мне, прохвост из прохвостов, но разве он клялся тебе в любви? Делился мечтами о будущем, в коем ты и он неразделимы?

— К чему толковать об этом, — поскучнела Лукресия. — Если б жизнь моя была омрачена лишь безответной любовью…

— Чем же еще она омрачена?

Прелестная аквилонка не ответила. Приподнявшись на локте, она посмотрела в окно и коротко вскрикнула:

— О, Конан!.. Да ведь уже ночь!

— Прах и пепел… — проревел варвар, подскакивая. — Где же этот змееныш!

Проклиная на все лады Трилле, который, видимо напрочь забыл о том, что погонщик слонов должен ждать их у восточных ворот Бвадрандата перед закатом солнца, Конан натянул штаны, допил вино из бутыли и вылетел из комнаты. Лукресия поспешила за ним.

В зале царил интимный полумрак, коим активно пользовались все посетители таверны. Тут и там слышались вздохи, стоны, причмокивания, любовное воркование. Здесь же глазам Конана и Лукресии предстала довольно неприятная картина. Повелитель Змей, вероятно, решив повторить утренний подвиг варвара, налакался до потери сознания и теперь возлежал на скамье, смачно, с повизгиванием, похрапывая. Рядом сидела и самозабвенно рыдала Клеменсина.

— Кром… — процедил сквозь зубы Конан. — Вот дерьмо…

— Два туранская золотой, — сунулся ему под руку толстый вендиец — хозяин сего милого заведения. — Твоя пареня выпила на два золотой.

Молча варвар швырнул ему деньги, потом перевел взгляд с храпящего Трилле на юную спутницу — всего за половину мгновения взгляд этот наполнился вопросом и укором.

— Я не смогла его остановить! — прорыдала в ответ Клеменсина. — Он вцепился в бутыль и пил, пока не упал!

— Так он выпил одну бутыль?

— Конечно, одну! — В голосе ее явно послышались неодобрительные нотки. Не умом (так как была еще слишком молода, чтобы понять), но неким врожденным чувством она испытывала что-то вроде презрения к мужчине, который падает замертво, выпив всего бутыль вина.

Конан медленно довернулся к хозяину. Только королевское красное, что делают в Аквилонии, стоит два с четвертью золотых за бутыль, но никак не эта кислятина… Однако толстяка уже и след простыл. А поскольку разыскивать его сейчас не было времени, варвар сплюнул на пол, решив, что за эти деньги вытрясет из Трилле всю душу (потом, когда он очнется), взвалил бесчувственное тело на плечо и направился к выходу.

Лукресия и Клеменсина побежали за ним.

Ночное небо, блистающее тысячами звезд, окутало всю землю. Желток луны светил во всю мощь, так что можно было разглядеть каждый камень под ногами, каждую ветку и каждую лужу. А в лужах, оставшихся после недавнего дождя, мигали звезды; тени людей казались огромными и, как всякие тени, уязвимыми — стоило ступить в круг воды, как они расплывались словно грозовые тучи под порывами ветра, стоило ступить в сень дерев, как они исчезали совсем.