Судьба Одина - Скотт Оден

пробормотал он. Наклонившись, он подобрал свой оружейный пояс, закрепил его на талии и отправился на поиски победителя — или побежденного. Последнего он нашел на другом конце форума, у развалин древней трибуны.

Римская волчица оказалась в безвыходном положении. Приблизившись, Гримнир услышал ее затрудненное дыхание. Сначала он подумал, что, возможно, шерсть ландветтира все еще тлеет. Но, подойдя ближе, он понял, что завитки и кольца пара, которые он видел, и были ее сущностью. Она лежала на боку и уменьшалась в размерах, растворяясь в ночном небе. Ее части откалывались и разлетались, как тлеющие угли. Один глаз у нее был незрячий, наполовину исчезнувший; другой уставился на Гримнира с ужасным гневом.

— Твой вид не оставляет после себя ничего, кроме разрушения, оркадиус, — сказала она, слабея с каждым мгновением. — Я проклинаю тебя.

Гримнир опустился на одно колено и склонил голову набок, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Я этого не делал, ты, паршивая коротышка, так что держи свои проклятия при себе. Фо! У меня и своих забот хватает. Этот… — Дернув подбородком, он указал за пределы Форума жестом, означавшим, что он имеет в виду Одина. — решил нарушить какой-то древний договор между богами. Это не мое дело. Я не дам и крысиную задницу за этот мир. Пусть он горит, говорю я! Но проклятый змей, которого защищает Один — мое дело. Чудовище, порожденное корнями Иггдрасиля. Чем скорее я воткну нож ему в глотку, тем скорее смогу убраться из этой вонючей дыры. Ты говоришь, это твои маленькие владения. Тогда, конечно, ты это чувствуешь? Где Нидхёгг залег на дно, а?

Волчица с каждым вздохом становилась все тоньше, все меньше. Теперь она была едва ли крупнее мастифа. Завитки ее существа спиралью уходили в темноту.

— Я не могу, — сказала она через мгновение. — Но я чувствую его. Того, кого ты зовешь… Один. Направляйся к Тибру… разрушенный мост к Ватиканскому холму. Сердце… Сердце их Пригвожденного Бога…

Волчица замолчала.

— Что это значит? — спросил Гримнир. — Сердце их Пригвожденного Бога? Сердце их Пригвожденного Бога что?

Но Римская волчица больше ничего не сказала. Lupa Romae, дух-хранитель Вечного города, со вздохом обратилась в дымку и поплыла над разрушенными камнями своих древних владений. Губы Гримнира скривились в усмешке. Он поднялся на ноги и цокнул; струйка слюны полетела вслед рассеивающемуся пару.

— Тогда я сам найду этого червяка, ты, бесполезный щенок, — пробормотал он.

Остановившись, чтобы взять рваное, кишащее паразитами одеяло из развалин хижины и накинуть его на плечи и голову, как плащ нищего, Гримнир в последний раз оглядел Форум, прежде чем уйти в ночь.

Капитолийский холм возвышался над разрушенным форумом; за этим природным бастионом, усеянным сломанными куполами, колоннами и искривленными оливковыми деревьями, небо сияло, как расплавленная медь. За ним простиралась равнина Кампо Марцио; это было новое бьющееся сердце Рима, смесь старого камня и нового дерева, сгрудившаяся в тесноте, защищенная извивающейся рекой Тибр. Бесчисленные огни прогоняли холод поздней осенней ночи. Пламя исходило от свечей и фонарей, от светильников и факелов; огромные жаровни поднимали в воздух ароматный дым, а в палаццо по всей равнине горели камины. В этом ярком оранжево-желтом сиянии жители Кампо Марцио собирались на улицах.

И Гримнир пробрался в самую гущу их. Он шарахался от самых ярких огней, а изъеденное молью одеяло отпугивало любопытных. Свободной рукой он прижимал его к груди; ткань скрывала его скрюченную фигуру, а капюшон, который он соорудил, накинув на голову, оставлял видимыми только острый подбородок и тонкие губы — и тлеющий блеск его глаз. Его правая рука никогда не отходила далеко от костяной рукояти Хата.

Итальянцы представляли собой бурлящую разноцветную толпу; они танцевали под музыку барабанов, труб, флейт и тамбуринов. Винные лавки продавали свои товары с задков фургонов; не желая отставать, бродячие торговцы предлагали всевозможные виды пикантного мяса, хлеба, сыров и сладостей. В центре обширных палаццо появились импровизированные театры, где по вечерам выступали мимы и непристойные шоу, жонглеры и шарлатаны в темных одеждах. Ночной ветерок доносил запах благовоний.

Из того, что он понял, всего лишь день назад эти самые крысы, которые сейчас кутили и слонялись по улицам, как кучка коварных пьяниц, борющихся за первенство среди шлюх, были злейшими врагами, втянутыми в назревающую гражданскую войну, в которой участвовали золотопромышленники, бароны Колонна и Орсини и их наймиты, против народного трибуна Рима Колы ди Риенцо и его сброда, включая старого синьора Каэтани и его крыс, которых он подслушал на Аппиевой дороге днем ранее. Все они собрались перед заходом солнца в восточной части города, у ворот Сан-Лоренцо на Виа Тибуртина, и сразились между собой. Когда пришло время подсчитывать цену, оказалось, что Колонна и Орсини проиграли.

— Мертвы, — услышал Гримнир возглас какого-то пьяницы, когда тот, словно призрак, проходил мимо, держась в тени, окружавшей открытый двор. Вино текло по плохо выбритому подбородку мужчины; он махнул куском говядины в сторону востока. — Стефано Колонна, старик Орсини и все их парни! Мертвы, как Христос на кресте!

— Богохульство! — крикнул кто-то еще из-за толпы хулиганов, окруживших мужчину. Обнажились ножи, из-под плащей появились дубинки, и вскоре двор позади Гримнира огласился лязгом стали дерущихся пьяниц.

Тонкие губы скрелинга растянулись в презрительной усмешке. Несмотря на краски и карнавал, высокомерие и древность, Рим был не более чем скоплением вооруженных лагерей, каждый из которых боялся того, чего не понимал, и еще быстрее обнажал сталь. Многие из них были перепуганными певцами гимнов. Боялись адского пламени, проклятия и потери любви своего Пригвожденного Бога. Гримнир расхохотался. Червякам следовало бы бояться того, что скрывалось за пределами их лагерей, их свечей, их палаццо и их огней. Вот что было этой ночью настоящей угрозой. То, что убило их духа-хранителя, теперь охотилось за ними, и оно затаило злобу, старую, как Рим; оно было более реальным, чем их ничтожный, жеманный Дьявол. Это было существо из Древнего Мира, и от него пахло древним инеем, пеплом и соляной пеной, густой медно-красной кровью и раскаленным железом. И оно охраняло их смерть.

Гримнир рано учуял след своей жертвы. Змей оставил за собой шлейф слухов, невероятных и пугающих историй, которые распространялись от дворца к дворцу. Ходили слухи о болезнях, о Чуме; слухи о гигантском волке, крадущемся по вековым долинам за холмами, и о молниях с безоблачного неба; слухи, что нечто прокралось в город из Подземного мира, пройдя через мириады катакомб — Левиафан, кричал одноглазый нищенствующий священник, утверждавший, что видел его, Зверь пришел!

Но в городе, где священники уступают только самому Богу, те,