Хроники новуса - Наталья Викторовна Бутырская

На помост вышел палач с тяжелым бичом и после кивка господина ударил душегуба по спине. Даже с самого края площади я увидел красную полосу, проступившую через шерсть. Крик преступника долетел до меня во всей красе. Бич поднимался и опускался, превращая человеческое тело в кровавое месиво, а народ вокруг громко считал удары. На пятидесятом палач остановился. Его грудь тяжело вздымалась, по лицу стекал пот, и его роба промокла насквозь. Не так уж легок хлеб палача! А голос преступника к тому времени стих, и непонятно было, помер он или в беспамятстве.

После этого меня сильно дернули за ногу, и я слетел со столба. Внизу меня ждал взбешенный отчим, и его выцветшие от ярости глаза тогда показались страшнее, чем бич уставшего палача.

Так чего я о том вспомнил? Если староста задумывает выбить из меня заветные слова, я молчать не стану, сразу всё выскажу. В конце концов я же не клялся хранить их в тайне! Но я не настолько глуп, чтоб дать старосте меня заподозрить.

Пусть ядро полежит в схроне еще немного.

Глава 4

Большое хозяйство требовало немало хлопот. Пока подоишь коров, пока их выгонишь, задашь корму свиньям и курам, натаскаешь воды, глянь, уже полдня пролетело, пора наполнить брюхо. А это значит: принести дрова, вскипятить воды, подождать, пока разварится зерно, из ягод и трав затеять взвар, на вечер надобно намолоть ручными жерновами муки, от чего потом отваливалась рука. Починить ограду, убрать фасоль, вылущить ее, просушить. Молоко взбить в масло, часть оставить, чтоб скисло, часть оставить на сыры — этому я немного научился, пока выполнял бабские работы. Встретить скотину, снова натаскать воды, подоить вечером и убрать молоко в холодную. Скоро пора снимать урожай с огорода, снова надо будет резать, солить, квасить… Отчим закупил соль впрок, так что хоть об этом думать не придется.

А потом поспеет ячмень! За ним овес и рожь.

Теперь надо мной уже не смеялись, скорее жалели. Да я и сам понимал, что не поспеваю, хотел лишь дотянуть до осени, чтоб распродать лишнюю скотину не за бесценок. Весной у меня всяко заберут большую часть земли, ведь я всё равно не смогу всю ее вспахать и засеять.

Можно нанять батраков, но как я объясню, откуда у меня столько монет? А вдруг они меня ограбят? Или убьют и ограбят? Я и так дурно спал по ночам, прислушивался, не крадется ли кто в кладовую.

Пока я хлопотал по двору, всё время проговаривал про себя заветные слова, чтоб не забыть. Раз за разом, снова и снова, до тех пор, пока слова не размылись, и я уже не видел за ними смысла. Они вросли мне под кожу, и казалось, даже будучи при смерти я смогу их повторить.

Да, я трусил. Нещадно трусил.

Мне было бы куда как проще, если б я стал новусом. Даже если не пойду в город и не напрошусь в городскую стражу, моих сил хватит на всё хозяйство. Но всякий раз, когда я доставал то ядрышко, вспоминались слова старосты: «Если б ты его сожрал, попросту помер. Изнутри бы тебя выжгло!» И я снова заворачивал ядро в тряпицу и убирал в схрон.

А что, если староста тоже знал лишь часть правды? Помирать я никак не хотел. Обжигаться уже ой как больно, а каково сгорать изнутри?

Когда ячменный колос налился тяжестью и пожелтел, я понял, что еще неделя, и надо его убирать. Пришла пора договариваться о подмоге! И я нехотя поплелся к дому старосты.

Старик хоть и был в преклонных летах, но не утратил ни крепости, ни ума. Тяжелые работы уже давно легли на плечи старшего сына и внуков, а разговоры со сборщиками податей, с хранителем корней, с городскими посланцами и с торговцами он оставил себе. Когда надо — поклонится, когда надо — сдвинет брови и пригрозит. Хитрый старик! Наверное, немало добра оседало в его сундуках и закромах, но и деревня при нем не хирела.

Сегодня староста, видать, находился в добром расположении духа: сидел в тени старой раскидистой вишни, выстругивал что-то из деревянной чушки и насвистывал себе под нос.

— Почтенный Сарен, — согнул я спину в низком поклоне.

— Лиор, — кивнул старик.

— Хочу попросить у вас доброго совета, ведь ни отца, ни матери у меня нет, больше не к кому обратиться.

— Не зря говорят, что беда добавляет года, — усмехнулся Сарен. — Мой третий внук хоть и преподнес дары древу Сфирры, а всё дурень дурнем. Ни разу не попросил совета у старших, думает, что сам всё знает и разумеет. Это ведь только молодые пыжатся, хотят своими силами, хотят сами, а чем старше становишься, тем больше понимаешь, что нельзя жить одному. Сила-то в общине! Сперва ты поможешь людям, а потом люди помогут тебе. Только так и держимся! Только так и стоят города.

Я немного приуныл. Это я еще до самого совета не добрался, а он мне уже столько наговорил. Стосковался по людям, что ли? Или внуки слишком непочтительные?

— Так для чего ты пришел к старику? В чем твоя нужда?

— Ячмень спеет.

— Да, мы уж точим серпы, готовим цепы.

Я помолчал, собираясь с духом, и выпалил, как есть:

— Один я никак не справлюсь с урожаем. Прошу подмоги у деревни. Ведь жалко, если зерно пропадет почем зря!

— Конечно, мы тебя одного не оставим, — мягко сказал старик. — Я уж и так каждый день говорю внукам, чтоб брали с тебя пример. Вон, какой ты работящий и упорный.

В груди аж потеплело. Может, не столь уж и хитер старик? Зря я на него наговаривал.

— Но у всех есть и свои хлопоты, свои поля, — продолжил он. — Не могу ж я заставлять людей бросать своё ради чужого! Вот как управимся со своим урожаем, так сразу придем к тебе на подмогу.

Я опустил голову, чтоб не выказать всю ту злость, что меня обуревала. Сразу придут на подмогу! Это когда? После сбора ячменя его надо обмолотить, провеять, просушить и убрать, а там уж придет пора жать овес с рожью, и их тоже надобно молотить и всё такое. Потом появятся сборщики податей, торговцы — это тоже хлопоты. И мое зерно уйдет на корм мышам да сусликам!

— Верно говоришь, почтенный Сарен, — медленно