Дункан Мак-Грегор - Владычица небес

Первым опомнился Конан. Он был прав: беспалые следы принадлежали именно прокаженному, а не больной горилле или какому неведомому зверю. Лихорадочно припоминая все, что когда-либо он слышал об этой страшной болезни, киммериец шагнул навстречу несчастному и растянул губы в ответной улыбке. И, хотя вместо улыбки у него получился довольно неприятный оскал, островитянин понял его добрые намерения, с благодарностью поклонился и жестом пригласил Конана и его спутников следовать за ним.

Здесь варвар снова задумался о высших мира сего. Митра? Нергал с ним, с Митрой, — богохульствовал Конан, сам не замечая того, — у этого светлого бога достаточно своих забот. Пусть себе пьет сладкую воду из реки вечности и создает из камня и травы новых тварей для жизни на земле. А вот другие…

Черные брови варвара сурово сдвинулись к переносице. Нет, другим он не желает прощать их беспечность! Каким же надо быть тупоголовым и жестокосердым ублюдком, чтобы по прихоти своей распоряжаться судьбой человека! (Прежде Конану доводилось слышать о Богине Судеб, но он не обвинял бедную женщину — она всего лишь пряла золотые, серебряные и простые нити и никак не могла изменить предназначенное высшими.)

Почему одному достаются все радости жизни даром, а у другого отбирается и то жалкое, что он имеет? Почему старец, давно уставший от тягот мирских, влачит беспросветное существование, тогда как юный воин, полный здоровья и надежд на прекрасное будущее, погибает в первом же бою? Сразу сотни «почему» возникали в голове киммерийца и оставались без ответа. Наконец он пришел к единственному выводу: понятие греха у высших значительно разнится с понятием греха у людей, отсюда и противоречие — суровое наказание за малый грех и никакого за страшный.

Понятие сие с трудом уместилось в его уме. Он не стал разбираться; он презрительно сплюнул, сожалея о том лишь, что человеку не дано доплюнуть до неба; в душе его ворохнулось незнакомое ощущение, наверное имеющее форму кинжала, потому что вонзилось в левый бок и на миг остановило дыхание. Конан скрипнул зубами. Вот сейчас он отлично понял, что это…

Жалость. Жалость, смешанная со злостью. И если первое чувство варвара принадлежало низшим, то второе — высшим. Тем самым, что путают белое с черным, благодеяние с преступлением, а жизнь со смертью…

Он заставил себя вновь поднять голову и посмотреть на людей, сидящих вокруг него и его товарищей на расстоянии пяти шагов. Единственная свеча, укрепленная в чашке и поставленная перед Конаном, отбрасывала тусклые блики на обезображенные проказой лица. Одним болезнь выела губы, щеки, ноздри, другие лишились пальцев на ногах и руках, третьи самих ног и рук… Забытые богами и людьми, они доживали на острове свой век, и, кажется, никого не винили за уготованную им страшную казнь.

Островитяне — числом около сорока — взирали на гостей с восхищением. Исполин с бронзовой от загара кожей, литыми мускулами, чистыми синими глазами на суровом, покрытом шрамами лице; юная стройная красавица; тощий парень с клочками то ли волос, то ли шерсти на остром подбородке — они были первыми, кто посетил их остров за долгие годы. Конечно, они оказались здесь случаем, неким поворотом судьбы, но и то сказать: найдется ли во всем мире человек, который приплыл бы сюда по собственной воле…

Этот остров был единственным подарком богов несчастным. За день всего любой (если он не хром и не слеп) мог обойти его вдоль и поперек, зато сколько птицы и зверья водилось тут, сколько ручьев с прозрачной как слеза невинного водою, сколько разнообразной рыбы в этих самых ручьях и Мхете!

— Дорогие гости, — откашлявшись, торжественно начал Шениро — тот самый, что вышел к ним из зарослей папоротника. Вместо правого глаза на лице его зияла огромная черная дыра, из коей — варвар заметил сие с содроганием — сейчас выползала длинная тонкая гусеница. — Я и… Я и мои друзья…

Продолжить он не сумел, смущенно засмеялся и повернулся к большому старику с жидкой седой бородой.

— Льяно, может быть, ты?..

— А что ж, — Льяно повернулся к гостям. — Шениро хочет сказать, что нынче днем мы поймали двух жирных молодых кабанчиков, и если вы пожелаете, одного мы можем дать вам…

— Пожелаем, — ответил киммериец, у которого давно в желудке образовалась неприятная пустота — словно в могиле далекого предка.

— Гм-м… — тут уже замялся и Льяно. — Только… Если бы вы приготовили его сами… Понимаете, не все из нас заразные, но…

— Конечно. — Клеменсина встала и потянула за ворот рубахи Трилле, оцепеневшего от ужаса, но, на удивление, сохранявшего невозмутимый вид.

А Конан снова ощутил острие кинжала под сердцем. Впервые в жизни ему захотелось мягко улыбнуться — так, как это умела делать Клеменсина, и похлопать по плечу кого-нибудь из них — да вот хотя бы Шениро или этого юнца с культяпками вместо рук… Наверное, он бы так и сделал, но тут хриплый голос откуда-то из задних рядов вопросил его:

— Скажи, чужеземец, не Конаном ли прозывают тебя?

— Да, — удивленно ответил варвар, приподнимаясь. — А ты кто?

— Я — Невида Гуратти из Зингары. Мы встречались с тобой в Туране. Когда-то я служил там наемником, как и ты… Пивал с тобой и с ребятами в «Маленькой плутовке» и в «Безрогом олене»… Эх, хорошее было время!..

— Хорошее, — пробормотал Конан, силясь припомнить Невиду Гуратти.

— По имени ты не знал меня, — помог ему тот. — А лицо у меня теперь… То есть теперь у меня вовсе нет лица… Ну, да ладно. Скажи, Конан, давно ли ты видел моего друга Хаврата? Помнится, он жил в одной казарме с тобой.

— Недавно видел. Он живет в Кутхемесе.

— Такой же тощий и веселый?

— Совсем не тощий, — усмехнулся варвар. Наконец-то он почувствовал, что сердце его вновь свободно бьется в груди.

— Верно, выпили туранского красного и славно поговорили о былых деньках? — Кажется, Невида сам мог описать за Конана его встречу с Хавратом.

— Кром, еще бы! — бодро сказал варвар. Может быть, слишком бодро, потому что Невида вдруг замолчал, а старик Льяно посмотрел на гостя с удивлением.

— Тихо! — прикрикнул на своих Шениро, как будто и без того в лачуге не было удручающе тягостной тишины. — Расскажи нам, Конан, как вы оказались на Мхете? И почему решили пристать к нашему берегу?

— Лодка прохудилась, — объяснил киммериец. — А плыли мы в Вендию. Мне нужно добраться до королевства Мандхатту…

— Мандхатту? Зачем? О, я бывал там лет десять назад и могу с уверенностью сказать тебе, друг, что место сие премерзкое и прескучное! Да вот хоть у Ганимеда спроси…