Игры, в которые играют боги - Эбигейл Оуэн

года? Просто… позволила ему? – Меня передергивает. – Одно я знаю наверняка. Я не вернусь к ним.

Аид заправляет мне за ухо прядь волос, его прикосновения нежные и утешающие.

– Ты и не обязана. Ты уже давно вполне официально взрослая в мире смертных. Они не имеют на тебя прав.

Мое сердце все еще бьется часто, писк аппарата совпадает с его ритмом. Жаль, что Асклепий его не выключил. Жаль, что мое сердце не может перестать биться.

«Они того не стоят».

Просто подумать, сложнее принять на деле. Может, если я буду это повторять…

– У меня нет семьи. – Я шепчу это скорее себе, чем Аиду. – У меня никого нет.

Аид притягивает меня к себе, прижимает мою голову к своему плечу.

– Вы, смертные, любите использовать одну поговорку. – Его голос – глубокий, грубый рокот над моим ухом. – Она звучит как «Кровь не водица».

Я хмурюсь ему в плечо.

– Хочешь сказать, что мне надо их простить и воссоединиться с семьей?

Это, по крайней мере, останавливает слезы.

– Нет. – Аид отстраняется, перехватывает мой взгляд. – Я хочу сказать, что если вы используете эту фразу для определения семьи, то не стоит удивляться, если иногда они пытаются к вам присосаться. – Следующую фразу он говорит медленно, как будто взвешивая каждое слово. Как будто пытается не нажать на болевую точку: – Но ты можешь найти семью и сделать ее своей. Семью, которая будет поддерживать тебя на плаву. Семью не по крови.

Я сглатываю и смотрю на него. Это возможно, если я выиграю. Если он снимет мое проклятье.

– А Харон и Цербер – твоя семья?

– Больше, чем мои братья. – Он пожимает плечами.

– А Персефона? – Не знаю, почему я спросила. Я ожидала, что он поступит, как всегда, когда вспоминают ее имя… Закроется.

Вместо этого он отводит взгляд – кажется, в сторону кардиомонитора. До меня доходит, что он замедлился. Мое сердце теперь бьется ровно.

– Да. И Персефона, – говорит Аид. Опять медленно. Но не против воли. Кажется, он обдумывает, что мне сказать. – Но не в том смысле, который вкладывают смертные. Даже не так, как полагает большинство богов.

Как и говорил Харон.

– Тебе больно говорить про нее?

Грусть, от которой его глаза темнеют до цвета матовой оружейной стали, определяется безошибочно. Как и укол ревности в районе моего сердца. Может, не стоило спрашивать. Что, если ответ мне не понравится?

64

Посмотри сквозь маски на всех нас

– Да, – говорит Аид. – Мне больно говорить о Персефоне.

Я была права. Мне не нравится этот ответ.

– Она была потешной и милой, – он все еще говорит. – Богиня весны. Как она могла быть какой-то иной?

Как по мне, это похоже на любовь.

– Но я не влюбился в нее.

Я моргаю, и Аид издает смешок:

– Я читаю твое лицо, как если бы ты озвучивала свои мысли вслух, звезда моя.

Это большая проблема. В будущем. Я дотягиваюсь до кардиомонитора и отключаю его.

– Я любил Персефону, – говорит Аид, забирая у меня шнур и складывая поверх аппарата, – но как сестру. Даже как дочь. У нее было самое мягкое и заботливое сердце, какие я встречал за все годы, будучи царем Нижнего мира. Ее потеря потрясла нас всех.

Чем больше он говорит, тем больше я теперь вижу. Разницу в печали, исходящей от него. Она была дорога ему по-своему. Не как жена, царица или возлюбленная, но сама по себе. Интересно, каково это – любить кого-то вот так?

– Мне жаль, что она умерла, – шепчу я. – Это из-за нее ты в этот раз участвуешь в Тигле?

Аид не отводит взгляд, но что-то в его лице меняется.

– Мне нужно стать царем богов. Это даст мне определенную дополнительную власть.

– Чтобы сделать что? Отомстить? Дать преисподним вырваться на волю? – Не думаю, что он это сделает, но мне нужно знать.

– Чтобы исправить кое-что, но нет. Никаких вырываний.

– Я тебе верю.

– Ты мне веришь. – Он эхом повторяет мои слова с намеком на неудовольствие в голосе. Аид придвигается ко мне, глядя в глаза, и его грешный аромат вьется вокруг меня, забираясь в ноздри. – Ты слишком легко доверяешь, Лайра.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но ты точно слишком сильно избегаешь своих чувств.

Я начинаю понимать это про него. Эта холодная маска, которую он показывает миру, – это именно оно. Маскировка. Не то чтобы ему было плевать – он просто не хочет, чтобы это ненаплевательское отношение использовали против него.

Я это слишком хорошо понимаю.

Теперь он снова гневно пырится, но я не боюсь. Не его. Может, себя. Своих чувств – возможно, но его? Ни в малейшей степени.

– Она была твоей подругой, – говорю я. – Как дочь. Разве она бы хотела, чтобы тебе было так больно?

Гнев Аида затухает, и его взгляд пересекается с моим.

– А ты не хочешь, чтобы мне было больно? – Он произносит эти слова глубоким шепотом. Его голос – сплошь наждачка и бас, и он шлифует мои эмоции, пока не доходит до мяса.

– Нет. – Может, не надо быть такой честной. – Я не хочу, чтобы тебе было больно.

– Почему?

– Потому что… – медленно говорю я. Потом вздыхаю. – Потому что так я дружу.

– Ты… дружишь. – Он произносит эти слова медленно, как будто пробуя на вкус.

– Да. – Харон говорил, что Аиду нужен друг. – А друг сказал бы, что, несмотря на эту мощную божественную пургу, и на необходимость все время быть главным, и на то, что ты заставил меня состязаться в Тигле, как ублюдок, я все равно вижу, кто ты, и… – Я пожимаю плечами. – Ты мне нравишься.

Его глаза плавятся, вихрясь сотней оттенков серебряного, серого и даже черного.

– Как думаешь, кого ты видишь, звезда моя?

Забудьте про наждачку. Его голос снова обратился в шелк-сырец, и у меня в животе все размякает от этого звука.

Я улыбаюсь:

– Я вижу того же, кого ты видел в Персефоне. Мягкое сердце, которое слишком много за всех переживает. Больше, чем видит мир, потому что ты об этом позаботился. Потому что мир не должен знать, а то тобой будут пользоваться.

Он выбрасывает свободную руку вверх, слегка задев мое горло, а потом запускает пальцы мне в волосы, обхватывая ладонью затылок, и притягивает меня к себе.

– А ты, Лайра? – спрашивает он. – Ты бы мной воспользовалась?

Он так близко, его губы на расстоянии шепота, в глазах вихрь жара, что проникает в меня, окружает, проходит насквозь. И внезапно я очень четко осознаю, что я в постели и в тонкой одежке. Хвала богам, я отключила монитор, потому что сейчас он бы просто заливался диким писком.

– Еще чего, – шепчу я в ответ.

– Проклятье. Как жаль, что ты так сказала. – Аид со стоном опускает голову и завладевает моими губами в поцелуе, который я более чем готова ему подарить. Совершенно бесплатно.

Одно прикосновение швыряет меня в воронку ощущений. Мягкость его губ, сладко касающихся моих, тепло его руки в моих волосах: он сжимает их, оттягивая, но это лишь подогревает жар. Как если бы тот, предыдущий поцелуй, поставивший на мне метку свободного перемещения в Нижнем мире, был все еще там, в моей коже. Губы покалывает, и с них срывается стон.

Аид медленно отстраняется и прижимается лбом к моему лбу, закрыв глаза, и сердце его колотится под моей ладонью.

– Влюбляться в меня – опасно, – шепчет он.

Я деревенею. Он напоминает о моем проклятье или о том, что он – бог? Гордость резко возвращается на место.

– А кто сказал что-нибудь про влюбленность?

Это не она. Я не знаю, что это. Влечение, разумеется. Любопытство – определенно. Каково было бы просто найти в ком-то удовольствие ради удовольствия? Зная, что даже дружбы по-настоящему не может случиться, а желание чего-то большего выставит меня дурой.

Я уже давно ношу шутовской колпак после долгих лет влюбленности в Буна.

Аид открывает глаза и с сомнением смотрит в мои.

Я усмехаюсь