Уходя, закройте двери - Екатерина Соболь

шага. Но я буду уважать его правила. Поэтому сейчас, недолго, пока я могу позволить себе все, я просто гладила его щеки. Он так и не побрился. Мне хотелось умереть от нежности или жить очень долго. От моих рук исходило слабое голубое сияние, и с каждым касанием его синяки и ссадины бледнели, пока не сошли вовсе. Подбитый глаз зажил, между бровями легла недовольная складка, потому что на лицо падали огромные снежные хлопья. Потом оба глаза медленно открылись. Я улыбнулась от всей души, и Антон прошептал то, что я меньше всего ожидала услышать.

– Хренов снег. – Он медленно осмотрелся, напоролся взглядом на елку и сел. – Я умер?

Я покачала головой. Антон заторможенно ощупал пушистый ковер. Я думала о том, что в тот, первый, день невольно дала ему самую лучшую способность – управлять снегом, точно как моя Барби.

– Вечно со мной в снегопад что-то случается, – пробормотал Антон.

Кто же знал, что у него сложные отношения с зимой!

– Больше ничего не случится, – сказала я, глядя на наши руки, лежащие на ковре совсем близко.

Не буду смотреть ему в голову, не хочу знать его мысли – друзья так не поступают.

– Так, стоп. – Он сжал переносицу. – Я реально жив? А где эти?

– Ушли домой.

– Лучше ни о чем не спрашивать? – Я покачала головой. – Ладно, позже. Я не отстану.

То же самое говорила мне Ева. При мысли о ней стало тоскливо. Она не заслужила всего, что ей приходится сейчас из-за меня перенести. Я должна… Нет, не сейчас. Чуть позже.

– Артефакт памяти помог? Узнала что-нибудь? – спросил Антон, тоже глядя на наши руки, разделенные несколькими сантиметрами ковра.

– Долгая история, – тихо сказала я. – У тебя ничего не болит?

– Вот как ни странно. – Он пощупал свои бока. – Хотя они меня пинали так, что я ребер уже не чувствовал. Я точно не умер?

– Нет. – Я боднула его головой в плечо и сразу отстранилась. – Подстрахуешь меня? Хочу кое-что сделать, но высота – это не мое.

Антон кивнул и осторожно поднялся на ноги, словно все еще не веря, что цел. Кинул вопросительный взгляд на камин и елку, протянул мне руку, помогая встать. Я аккуратно подошла к самому краю крыши, не выпуская его руку и стараясь не смотреть вниз.

Пожелала, чтобы снег прекратился, и он исчез. Антон издал тихое удивленное кряхтенье. Я оглядела город. Свет заката уже поблек, из красного стал бледно-розовым, но даже так были видны шрамы от призрачных дверей. Обрушенный угол здания напротив Стражи. Полоса разбитого асфальта в конце улицы. Я закрыла глаза. Почувствовала, что Антон за моей спиной, едва касаясь, поддерживает меня, чтобы я не упала вниз. И пожелала залечить раны города: на этой улице и на всех других. Двери ведь никому не желали зла. Они просто шалили.

Антон длинно выдохнул. Я открыла глаза и увидела, как сходится прореха на асфальте. Рухнувшие кирпичи темно-красного здания встали на место. Руки Антона на моих боках дернулись, и я подумала: «Держи крепче».

Наверное, я еще в феврале много чего могла, а боялась тогда всего подряд. Если бы просто попробовала, если бы мне пришла в голову мысль, что я способна на все… Ладно, бессмысленно сожалеть о прошлом.

– Это здание снова принадлежит Страже. Гудвин больше не сможет отпереть дверь в зал с картой. Ваши почталлионы снова работают, – сказала я, даже не сомневаясь, что все так и есть, ибо таково было мое желание. – Ты не против вернуться к работе?

Одна из чаек пролетела прямо над крышей, глянула на нас в полете – может быть, та самая, которую мы гладили, – и скрылась.

– Днем и ночью мчаться на вызовы по звонку почталлиона? Еще спрашиваешь! Жизнь мечты.

– Я думала, ты любишь свою работу.

– Очень люблю. – Он вдруг тихо рассмеялся, и я повернула голову, чтобы увидеть это невероятное зрелище своими глазами. – Можно я пару строчек прочту? Это просто так в тему сейчас подходит, что я рехнусь, если не процитирую.

У меня отлегло от сердца.

– Умоляю, прочти. Не могу жить без твоих футуристов и вот этих всех остальных.

И он с дурацким шутливым пафосом прочел. Мне было трудно сосредоточиться, потому что Антон сгорбился, как жираф, который пытается говорить с барсуком, и поставил подбородок мне на плечо.

А как мои шаги?

Вокруг домов и мимо?

И рядом снова нет

шагов моей любимой?

Мы вместе смотрели на город, который поймал последний розовый отблеск заката, – а потом солнце этого долгого дня скрылось за домами, оставив только апельсиновую полосу на горизонте. Даже бесконечные дни всегда подходят к концу.

Но город будто мне:

«Отчаиваться рано.

И у меня была

здесь на асфальте рана».

Я выдохнула. Как же мне нравилось все, что он читал. Это очень глупо, но…

– Не слушай Вадика, – сдавленно проговорила я. – Когда тебе кто-нибудь понравится, читай стихи. Это беспроигрышно. Любое сердце растает, как мороженое.

– Про любое я не уверен. – Антон выпрямился. – Но спасибо. О… Кстати, Вадик! Я бы вечно тут стоял, но мне очень надо выяснить, как он.

Я его понимала. Вадик для него – как для меня Ева, что бы он там ни говорил. Антону, похоже, просто жизненно необходимо иногда проорать, как он кого-нибудь ненавидит. Я взглянула на камин и елку, и они растаяли. Ковер тоже исчез – к выходу с крыши мы шли уже по обычному листовому железу, кое-где тронутому ржавчиной.

– Не отстану, – повторил Антон. – Сейчас со всем разберемся, пойдем домой и расскажешь.

Домой. Домой. Домой.

Вадика мы нашли в зале для писем. Я не то чтобы искала, просто шла с намерением найти его, и ноги привели сюда. В коридоре третьего этажа я открыла дверь, за которой дважды обнаруживала Юсуфа, изучающего письма.

Я знала, что больше не встречу его здесь. А еще знала, что никто, кроме меня, не заставал его в этом кабинете. Сейчас тут царил полный бардак, все шкафы с картотекой писем были сдвинуты в сторону одного из углов, словно внезапно обрели сознание, обернулись в ту сторону и уснули снова. Мы с Антоном вошли, шурша письмами, устилающими пол. Из дальнего угла осторожно высунулась голова с плохой стрижкой. Вадику определенно пора было хоть в чем-то взять пример с парней из Клана и сходить в барбершоп.

– Антоха! Трюкачка! – простонал Вадик с таким облегчением, что сразу было ясно: