Гоцюй - Джин Соул

этого! И пора уже должное впечатление на неё произвести. Он приосанился и сказал:

– Я скажу тебе, как меня зовут, если ты скажешь, как зовут тебя. Должен же я как-то тебя называть?

– Мне всё равно, – отозвалась она, – хоть никак не называй.

– И как же зовут деву Никак? – ловко поддел он её.

Она всё-таки назвалась:

– Цзинь Цинь.

Он не удержался от ухмылки:

– Как-как? Цзынь Цзынь?

– А ты не только слепой, но ещё и глухой? – протянула она.

– Нехорошо оно звучит, – суховато отозвался У Минчжу. – Буду называть тебя Сяоцинь.

– С какой стати такая фамильярность? – гневно спросила Цзинь Цинь.

– Я тебя старше и статусом выше. Могу как угодно тебя называть. И «Сяоцинь» всяко лучше звучит, чем «цзынь-цзынь».

– У самого, поди, не лучше! – вспыхнула она.

– Я У Минчжу, – с достоинством представился он.

– Баобей, значит? – ядовито уточнила она.

У Минчжу приподнял брови:

– Как ты узнала моё домашнее прозвище?

Она засмеялась:

– «Золотцем», значит, кличут?

– Как будто у тебя нет домашнего прозвища, – недовольно буркнул он. – У всех птиц есть.

– У всех, – согласилась она и усмехнулась: – Надо же, какое обидчивое… «золотце».

У Минчжу сделал вид, что не расслышал. К тому же он всё ещё не понимал, для чего нужно было лить воду на пересохшее поле. Без дождя оно не наполнится, а дождя в ближайшие дни не будет. Зачем вообще себе жизнь усложнять и носить воду вёдрами от колодца, когда можно подвести её к полю? Ирригационная система на раз-два делается, даже глупая певчая птичка должна это понимать.

– А как вы чжилань поливаете? – не без интереса спросила Цзинь Цинь.

– На нашей горе чжилань не растёт… Но об этом неинтересно говорить. Как твоё прозвище?

Она вскинула брови, явно удивлённая тем, как быстро он меняет темы для разговора, но ответила:

– Пеструшка.

У Минчжу несколько растерялся. Пеструшка? Какое-то банальное и нисколько не милое прозвище. Почему такое? Из-за оперения? О, к слову, интересно было бы узнать, что она за птица. В певчих птицах он разбирался плохо, мог назвать бы всего нескольких: воробьи, канарейки, жаворонки, зяблики… Они все пёстрые, ну, кроме канарейки.

– И почему у тебя такое прозвище?

Она явно не хотела отвечать.

У Минчжу разглядывал её какое-то время задумчивым взглядом, потом задал другой вопрос:

– И почему ты закрываешь лицо?

– Тебе-то что? – Цзинь Цинь попятилась от него.

– Твоё прозвище как-то с этим связано? – предположил он. – У тебя уродливое лицо?

– Ну, уродливое, и что с того? Эй, что это ты делаешь?!

У Минчжу поморщился, получив от неё по руке. А ведь он всего лишь хотел поднять край её мяньши… Он потёр руку и, держа её на весу, точно сломанную, сказал с укором:

– Я пострадал.

– Ты это заслужил, – возразила Цзинь Цинь. – И ты же мужчина, что ты куксишься?

– Как будто мужчины боль не чувствуют, когда их бьют…

– «Бьют»? Да у тебя даже синяка не останется!

– Ещё как останется!

– Так Баобей неженка? – фыркнула она.

– Это ты слишком грубая, – со вздохом возразил он.

Намёков она не понимала, так что ему пришлось закатить глаза и вздыхать на все лады, пока она не спросила раздражённо:

– Тогда отстанешь?

– Тогда отстану, – подтвердил он, и не думая выполнять это обещание.

Цзинь Цинь приподняла мяньшу и некоторое время держала её так, чтобы он мог хорошенько разглядеть её «уродливое лицо». У Минчжу непонимающе уставился на то, что открылось его взгляду. Да какое же оно уродливое? У неё было такое хорошенькое личико, что сердце пропустило удар.

– Уродливое? – вслух спросил он. – Что в твоём лице уродливого?

– Да веснушки же! – с явным отвращением в голосе воскликнула она.

– Что? – потрясённо переспросил У Минчжу. – Веснушки? Ты считаешь своё лицо уродливым… из-за веснушек?

– Они уродливые и есть, – угрюмо отозвалась она и опустила мяньшу.

– И вовсе они не уродливые, – категорично сказал У Минчжу. – Они милые.

«И краснеешь ты тоже очень мило», – подумал он.

Он бы мог влюбиться в неё прямо сейчас. Если бы уже не влюбился, разумеется.

90. Бесстыдно и бессмысленно

– Ты всё ещё здесь?

У Минчжу вприщур поглядел на неё. Уши у Цзинь Цинь были красные. Значит, всего лишь смущается и пытается скрыть это за грубостью. Он фыркнул и нарочито медленно опустился на землю, всем своим видом демонстрируя, что от него так легко не избавиться. Она недовольно на него взглянула, но потом отвлеклась – сначала разглядывала небо, точно пыталась что-то отыскать там (У Минчжу тоже запрокинул голову – а вдруг там журавлиный патруль?), потом уставилась на поле…

А вот дальше пришла очередь У Минчжу смущаться, потому что девушка сняла сапоги, закатала штаны до колен и подвернула подол одежды. Зрачки У Минчжу стали птичьими на мгновение. Верх бесстыдства – показывать голые ноги! Он скрыл собственное смущение за смешком:

– А я и не знал, что ты настолько бесстыжая.

Цзинь Цинь только вскользь на него глянула, но ничего не сказала.

– Зачем ты оголила лодыжки? – сердито добавил он. – Девушки не должны голые ноги мужчинам показывать.

– Кто тебе показывает? – огрызнулась она.

У Минчжу невольно напрягся, когда она подобрала мотыжку, но Цзинь Цинь и взглядом его не удостоила, вместо этого решительно полезла в грязь, хлюпая и чавкая при каждом шаге. У Минчжу был потрясён до глубины души. Вот так просто взять и плюхнуться в грязь? Ну и свинушка, ей же потом ни за что не отмыться! Морщась, но не отводя взгляда от исчезающей в грязи белизны её ног, он наблюдал, как она мотыжит грязь. Это не имело смысла: грязевые бороздки тут же затягивались.

– Тебя за что-то наказали? – не удержался он от сочувственного вздоха.

Девушка ответила не сразу, она сражалась с намертво увязшей в грязи мотыжкой:

– Это мой «урок»… Да чтоб тебя! – ругнулась она тут же, потому что мотыжка вильнула в её руках и обдала грязью.

У Минчжу приподнял брови. Он знал, что девушкам задают «уроки». Делалось это для их же блага – чтобы усмирить буйный нрав или подготовить к взрослой жизни. Но, насколько он знал, их обычно засаживали за вышивание или шитьё. Сестрицы-сороки ему беспрестанно жаловались, что искололи все пальцы. Впрочем, это мало помогало. Набегов на его спальню они не прекращали. Но называть «уроком» то, что он видел сейчас…

– Это не «урок», – хмуро сказал он. – Это сплошное издевательство.

– Не помогаешь, так не мешай! – огрызнулась Цзинь Цинь.

У Минчжу поглядел ещё немного, в сердце ёкнуло, когда она чуть не свалилась в грязь, поскользнувшись.

«Я туда не полезу. Ни за что. Только не я», – подумал он с неудовольствием, но уже начал стягивать с себя сапоги, упираясь носком в пятку. Цзинь Цинь уставилась на него. Смущаться тут было нечего, мужчины ходили босиком, но взгляд этот был уж слишком пристальный… и, пожалуй, отдавал разочарованием.

– Думала, у меня птичьи лапы? – фыркнул он.

Он сказал это просто так, но, кажется, угадал. Тем не менее, Цзинь Цинь отозвалась небрежно:

– Нет. Разве у цзинь-у не три ноги?

У Минчжу выронил сапог и залился краской:

– Как тебе не стыдно такое говорить?!

– А что я такого сказала? – удивилась она.

Он не сразу нашёлся, что ответить. Эту шутку – про трёхногого ворона – он частенько слышал от кузенов, и все грубовато хохотали при этом. Но нисколько не смешно было услышать это из уст девушки, которая понятия не имела, о чём говорит или насколько неприлично звучат её слова, тем более адресованные мужчине. Он откашлялся и сказал:

– Такое нельзя произносить вслух. Ты же девушка. Это очень – очень! – неприличная шутка. Благовоспитанная птица о таком знать не должна.

– Но сам-то знаешь, – поддела она его. Любопытство на её лице только проступило сильнее, но он не собирался объяснять ей эту скабрезную шутку – ни за что!

– Я всё-таки мужчина, – сказал он, поджав губы.

– А мужчинам всё можно, что ли? – возмутилась она. – Голые ноги, скажем, женщинам показывать?

– А где ты здесь женщин видишь? – отозвался он с нарочитым удивлением и скрыл улыбку, услышав, как она сердито запыхтела.

Он закатал штаны до колен и какое-то время стоял, занеся ногу над грязью, но не решаясь в неё вступить. Как низко пал этот молодой господин!..

– Что это ты делаешь? – неподдельно удивилась Цзинь Цинь.

У Минчжу с содроганием слушал, как чавкает грязь