Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

опасностью городских улиц. Целые банды – не злодеев, а тех, кто желал городу добра, юношей бок о бок со старцами – бродили с фонарями, производя больше шума, чем жандармы, явно благодарные и гордые тем фактом, что были отцами сыновей и сыновьями отцов. Их бы Алеку в мгновение ока собрал в большой невод из Меера – тот самый, из-за которого он совершил случайное и крайне жестокое открытие, что в сети попадают не только рыбы, но и отцы. Однако писатель молчал и держался в тени. Пару часов он искал под прикрытием темноты и ночных шелестов лазарет и обнаружил его у подножия горы, в тени деревьев, которые в лунном свете походили на гигантских часовых, стерегущих – Алеку никак не мог определиться, во благо или во зло – девичий сон. Здание не примыкало к соседним (береженого бог бережет), запахи и жидкости лазарета не покидали дом, окруженный густым садом, не слишком обширным, но годным для сохранности тайн, так что Алеку пробрался мимо стен и юркнул в буйные заросли кустарника под каким-то окном. Оттуда ему был хорошо виден вход, где стояли два жандарма и дремали вполглаза, опираясь на дубинки. От малейшего шума они вздрагивали, выпячивали челюсти и шарили глазами во тьме, выискивая знаки, непостижимые для всех прочих.

Их бдению помешал мужчина в пурпурном бархатном наряде, который выбежал из лазарета и что-то скомандовал. Один жандарм поклонился и скрылся в ночи, другой застыл, словно не замечая потока указаний, который продолжал изливаться. Алеку воспользовался моментом и покинул заросли; миновал клумбы с густым декоративным тростником, прошел под деревьями и оказался в дальней части сада. Входа там не было, но нашлось огромное дерево с раскидистой кроной. Алеку вскарабкался, то и дело озираясь, следя, чтобы его не обнаружили. На уровне второго этажа заглянул в окно и увидел палату, в которой две койки были заняты, но не искомыми девицами, а мужчинами – по крайней мере, один точно был мужчиной, чья кожа покраснела и покрылась волдырями, которые выпучились, словно фальшивые глаза; голова другого была полностью скрыта под толстенным слоем грязных бинтов, которые как раз ощупывала девушка при свете масляной лампы. Алеку оторвал взгляд от этой болезненной сцены, и в тот момент, когда он уже видел ее лишь краем глаза, ему показалось, что медсестра была не молодой женщиной в белом наряде, сообразном профессии, а крысой ростом с человека, склонившейся над постелью умирающего. Он в ужасе вновь уставился на нее, но образ опять сделался женским – если он вообще был когда-то иным, – белокурой сестрой с грустными глазами, которая мягкими прикосновениями поправляла повязки и шептала утешительные слова. Алеку продолжил карабкаться вверх по дереву.

Третий этаж оказался последним, на котором и разместили спящих девиц. Алеку, упершись как следует в одну из ветвей, смог их как следует рассмотреть: одни лежали в койках, другие – на полу, занимая палату от стены до стены, и все были погружены в дурной сон, хотя несведущий наблюдатель мог бы решить, что дамочки дрыхнут слаще всех на свете. Они выглядели так трогательно, что казалось огромной жестокостью их будить, не говоря уже о том, чтобы лишить жизни во сне. Алеку замер, вглядываясь в девиц; в палате никого не было, никто не следил за тем, как они спали, и он попытался представить себе лицо каждой из лежащих в тесноте, укрытых с головы до ног так, что лишь локон местами проглядывал между одеялом и подушкой. Вот так, под одеялами, они могли бы показаться мертвыми, но то одна, то другая шевелилась во сне, вздрагивала – и еще они дышали, и ритмичное колыхание простыней словно бросало ему вызов. Алеку в любом случае знал, что они не умерли, ведь человек с головой коня этого бы не допустил, было еще рано, и к тому же писатель взял на себя заботу о том, чтобы девицы испустили дух.

Он просчитал свои шаги с тем тщанием, на какое еще был способен в тот час и после всего случившегося, и начал пробираться по ветке к окну. Дотянувшись до подоконника, подергал оконную раму – не заперто. Осторожно перешел с ветки на подоконник, открыл окно и проскользнул в палату. Лишь закрыв за собой окно, почувствовал, каким спертым был воздух и какая вонь поднималась от коек, от тел, укрытых влажными простынями и пододеяльниками. Алеку подумал: хорошо, что он не видит их лиц, что все они скрыты подушками, одеялами, покровами, тюфяками, да, хорошо, но он не знал почему. В тот момент Алеку предпочитал не видеть лиц своих жертв. Но смрад… вонь была совершенно необъяснима, и Алеку спросил себя, не так ли пахнет Великая Лярва, не такой ли запах она источает под землей, не так ли будет пахнуть, когда выберется на поверхность. Он подошел к двери, приоткрыл ее, выглянул в узкий неосвещенный коридор и увидел, что никто его не преследовал. Ни одна живая душа не знала, что он в палате; Алеку закрыл дверь и повернулся к девицам. Подсчитал масляные лампы перед зеркалами, прикинул; их было достаточно.

Некоторое время он не шевелился и молчал, как будто хотел отдать должное той безграничной неподвижности и тишине, которая должна была наступить. Девицы дышали в унисон, и это казалось противным природе, быть может, потому что они уже принадлежали другому миру, сотворенному то ли человеком с головой коня, то ли самим писателем. Казалось, выдыхаемый девицами воздух, тяжелый и смрадный, существовал отдельно от тел, как будто кто-то или что-то дышало в них, через них. Время от времени то одна, то другая девушка медленно переворачивалась под одеялом, видимо, встревоженная всеобщим кошмарным сном. Алеку подошел к ближайшей койке и, поддавшись порыву, сдернул одеяло с лица лежавшей.

И обомлел.

Из-под складок ткани на него глядели два больших, круглых, черных крысиных глаза. Огромный зверь болезненным образом скукожился под одеялом, имитируя тело девицы. Крысолюд повернулся к Алеку, хрустнул суставами, расправляя в тишине палаты свой мерзкий костяк. Странный хрип вырвался из его легких, откуда совсем недавно доносилось нечеловеческое дыхание, и Алеку ощутил землистый смрад. К хрипу, словно в кошмарном хоре, присоединился хруст и треск других суставов на соседних койках. Алеку обернулся и увидел, что крысы, пофыркивая, смотрят на него отовсюду, где еще недавно писателю виделись девицы-горожанки, спящие вечным сном.

Алеку спросил себя, в какую ловушку попал на этот раз, озираясь в поисках ответов и путей спасения. Но, не считая треска суставов, с