Дункан Мак-Грегор - Битва бессмертных

А сейчас я начну шептать. Напряги слух, не пропусти ни одного слова! Дело в том, что Воин Белка все-таки не погиб. Вот уже две луны он лежит, придавленный каменной плитой, в пятистах шагах от южного берега моря Вилайет. Там находятся Хальские пещеры — лабиринт глубоких нор, в которых можно заплутать даже в светлое время. К тому же они окружены зыбучими песками, вязкими и топкими, как болото. Никто не рискует гулять п этих местах. А ты — рискнешь!

— Еще чего! — Конан метко плюнул в пустую бутыль, стоящую возле стола.

— Дело стоит того! Я получу шлем, ты — золото. Я отдам тебе все, что у меня есть. Вижу, в Пунте ты порядком поизносился, так что пара кошелей, набитых монетами, тебе не помешает.

— Не помешает, — задумчиво согласился киммериец. — А зачем тебе шлем?

— О-о-о… Шлем Воина Белки — очень полезная штука. Коротко: он возвращает силу молодости, то есть именно то, чего мне сейчас не хватает. Я не стану, конечно, юным и красивым, как много лет назад, но энергия, воля, живость ума — все ко мне вернется. Румянец стыда вот-вот окрасит мои щеки, но я признаюсь тебе… Я ничего не хочу больше — только изгнать собаку Гухула из дворца, а заодно и вычистить отсюда всю дрянь… Знал бы ты… Да тут во всех углах одни подонки! Тьфу!

— А что будет с Белкой?

— Ничего. — Царедворец проникновенно посмотрел в синие, неподвижные сейчас глаза варвара. — Пусть остается под плитой. Он должен быть живой, чтобы его шлем мог действовать, но и выпускать парня оттуда не в наших интересах.

— Не в твоих, — уточнил Конан. — А по мне так лучше помочь воину, чем толстому, старому и подлому верблюду.

— Это ты про меня? Это я верблюд? — опешил сайгад, бледнея.

— Толстый, старый и подлый, — напомнил киммериец. — Цель твоя ясна. Ты возмечтал снова занять свое теплое место возле императорских коленей, вот и все. Не думал я, что ты, приятель, за восемь лет всего из человека превратишься в…

— Нет! — старый солдат протестующе поднял обе — Нет, Конан! Эрликом клянусь, пророком Таримом клянусь — нет! Хочешь, я вовсе уйду из дворца? Позволь только сначала выкинуть цирюльнишку и его прихлебатели, и я сам вернусь к Белке, освобожу его и отдам ему шлем!

— Вздор. За всю твою байку я не дам и глотка кислого пива — один только вздор поведал ты мне, сайгад. И если б я не знал тебя прежде, то не медлил бы и вздоха: снес бы твою дурную башку с плеч долой…

Киммериец говорил медленно, словно лениво, но за этим спокойным тоном его Кумбар чувствовал раздражение и злость. Пожалуй, Конан и впрямь готов был отправить старого приятеля на Серые Равнины; синие глаза его потемнели и тускло мерцали в свете пламени фиолетовым и красным; взгляд их вовсе не перемещался в течение последнего времени, а был уставлен в одну только точку на стене над головой сайгада — так, будто малейшее движение зрачков могло выпустить на волю яростную волну первобытных дремучих чувств, способную затопить всю комнату и старого солдата тоже. Кумбар поежился. Он и раньше, восемь лет назад, имея всю возможную в Аграпуре власть, опасался разозлить этого парня — тогда простого наемника; теперь же и вовсе не знал, чего от него ожидать. То ли он по прошествии времени научился обуздывать свой горячий нрав, то ли наоборот, разогревал его до предела… Сайгад откашлялся и попробовал все же объясниться.

— Конан… Долго был я скорбен телесно…

— Что? — Взгляд варвара наконец сдвинулся с той мертвой точки и обнаружил Кумбара.

— Болел я долго, — пояснил сайгад. — Головою и душой одновременно. И за срок сей понял твердо: Туран — моя родина. Я хочу, чтоб здесь мог дышать и нобиль и простолюдин. А Гухул, собака…

— Не продолжай, — махнул рукой киммериец. — Я согласен пойти за этим шлемом. Но… Но!

Кумбар мелко закивал, в восторге от благополучного исхода столь тяжелой беседы.

— Но с одним условием.

— Опять условие?

Старый солдат сразу сник, припомнив, что и в первый раз, восемь лет назад, варвар также помог ему с условием Слава Эрлику, тогда ему пришлось всего лишь ублажить грудастую красотку Кику, а что Конан потребует на раз…

— На сей раз все будет еще проще. — Киммериец словно прочел в глазах Кумбара его мысли. — Ты отправишься со мной. И там — там я посмотрю, как ты возьмешь шлем и оставишь парня подыхать, как пса…

— О, варвар… — простонал сайгад, ужасаясь условию. Для него не могло быть испытания страшнее. Он-то рассчитывал, что возьмет шлем и оставит Белку под плитой как раз таки Конан, но хитроумный киммериец и тут угадал его тайные мысли. — Я не смогу» право, я не смогу…

Он жалобно уставился в холодные синие глаза старо приятеля, но — напрасно. Ухмыляясь, тот попивал остатки аргосского, вполне, кажется, удовлетворенный собственно справедливостью. Тогда Кумбар вздохнул тяжело, преисполненный печали и страха, и обреченно кивнул. Будь что будет. Он пойдет с Конаном.

— Будь что будет… — пискнул он, отводя взгляд от Конановых глаз, — Я пойду с тобой, Конан…

— А мои кошели с золотыми? — сурово вопросил варвар, оглядывая все снаряжение сайгада. — Или забыл, свинская рожа?

— О-о-о-о… Как можно… Вот они! — Кумбар поднял над головой два туго набитых кошеля. — Договор наш остается в силе. Найдем Белку — они твои.

— И не найдем — тоже мои. — Конан запихал в дорожный мешок большой кувшин с пивом, — Ты платишь мил Белку, а за совместный путь. Клянусь Кромом, и целого мешка золота мало за такой труд.

— Я буду тих и печален, — поспешил успокоить приятеля сайгад. — Ты и слова лишнего от меня не услышишь.

Конан хмыкнул, но ничего не ответил. Близился рассвет — самое прекрасное время в жарком Туране, когда розовело черное небо, свежий воздух паром поднимался от остывшей за ночь земли, а ночная угрюмая тишина становилась нежной и внимательной к любому, едва рожденному звуку.

Птицы чирикнули несколько раз и затихли, словно проверяли голос перед утренним пением; Кумбар мечтательно посмотрел в окно, в ту даль, что вскоре станет его дорогой; там пока было темно, хотя уже взрастал общий для всей земли свет — тот самый розовый, воспетый неоднократно и поэтом и просто романтиком. Старый солдат, конечно, не был ни тем ни другим, но его душа, в последнее время ослабшая, ежемоментно готовая к слезам и участию во всем происходящем, сразу откликнулась. Забыв о суровом варваре, Кумбар прислонился лбом к стеклу и тихонько запел, соединяясь сейчас с природой в одно целое. Тонкий и довольно противный голос его постепенно набирал силу и вот-вот зазвенел бы на весь дворец, если б разъяренный киммериец не хватил приятеля огромным кулаком по толстой мягкой спине. Сайгад вякнул и заткнулся.