Уходя, закройте двери - Екатерина Соболь

мир взлетел на воздух, но это были просто стекла. В холл выходит семь окон: зал стражников, кабинет Павла Сергеевича, огромное окно, похожее на глаз доброго чудовища. Они разлетелись, как от ударной волны, – и осколки полетели в отца. Он закрыл голову руками, и этот беспомощный жест заставил меня остановиться.

Гудвин медленно отнял руки от головы и посмотрел на сотни осколков, замерших вокруг него. Острые, как иглы, они были направлены на него, но так и зависли в воздухе. Из огромного разбитого окна тянуло сквозняком, красный свет заката теперь беспрепятственно проникал в комнату, отражался от битых стекол. Они сияли, как драгоценности.

Каждая клетка моего тела ныла от горькой злобы – и здание будто почувствовало ее вместе со мной. Весь мир вздрогнул и подскочил, как замок, построенный из детских кубиков. Отец правит этим миром, но я могу отнять у него все. Тогда я позволила ему скрыться от меня здесь, бросить меня, но больше нет, хватит.

Стена за моей спиной затрещала, и хруст камня отдался у меня во всем теле. Один из гигантских светильников у основания лестницы закачался и рухнул, разбив под собой плитку. В воздухе вдруг появился новый запах – а я все-таки учусь в строительном колледже, и моих убогих знаний хватило, чтобы понять, из чего этот запах состоит. Мазут, солярка, креозот. Озон, уголь, гарь. Поблизости раздались голоса, звук катящихся по плитке колесиков чемодана. Кто-то бежал.

Раздался приятный звуковой сигнал: «пам-та-да-да-дам». Механический женский голос произнес: «Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на скорый поезд номер сто пятьдесят семь Санкт-Петербург – Москва, отправление в…» Стены зала вокруг нас начали осыпаться, превращаясь в голубые хлопья из того же материала, что и призрачные двери. Но волшебство, прекрасное и доброе, заставлявшее их сиять, исчезло. Мутно-голубые хлопья падали, как снег. За ними все яснее показывался тот же зал, только в нем появились спешащие по своим делам люди с чемоданами. Они не замечали нас. Не замечали разбитых стекол, висящих в воздухе. Повторился мелодичный звуковой сигнал, с которого в моем мире – обычном мире – начинаются объявления на вокзалах.

– Нет, – выдохнул Гудвин, и я поняла, что достигла цели: он напуган. – Не делай этого. Таня!

А казался таким всесильным… Я думала об этом равнодушно, отстраненно – ярость отняла у меня все силы, и я ничего больше не чувствовала.

«Нумерация вагонов начинается с хвоста поезда», – сказал механический голос.

Голубые ошметки волшебного мира сыпались вниз и растворялись, не долетев до пола. Пусть от моего Изумрудного города ничего не останется. Только мы: отец и дочь на Витебском вокзале. Больше никакого волшебства, никаких дверей, артефактов – он все равно забрал их у меня, все у меня отнял, разрушил мое детство, так зачем мне все это теперь?

– Не надо, – повторил Гудвин. – Остановись.

Он шагнул было ко мне, но нас по-прежнему разделяла стена битого стекла. Я никогда больше не буду бесправной и бессильной, он больше не толкнет меня так, чтобы я не могла удержаться на ногах. Отец отнял у меня столько всего – приятно знать, что я кое-что могу отнять у него. Он сделал еще шаг и поморщился, наткнувшись на осколки. Отступил. Даже когда вокруг нас облетали голубыми хлопьями потолок и стены, осколки были настоящими. Пусть они останутся острыми до последнего, исчезнут только тогда, когда весь этот мир исчезнет. Таково мое желание.

– Послушай… – Отец резко выдохнул, будто нашел аргумент. – Ты должна кое-что понять.

Хладнокровие в любой ситуации – вот что помогло ему добиться успеха. Он всегда играл до последнего, но я не буду его слушать. Больше этот номер не пройдет.

– Таня! Твой друг умрет, если ты это сделаешь. Антон. Он умрет.

Его слова пробивались ко мне как сквозь толщу воды.

– Ты… Сказал… – Язык у меня еле ворочался. – Что все просто… Соединятся… С… С… Оригиналом.

– Те, у кого он есть, – да.

Я почувствовала острую боль в голове:

– Врешь.

– Я вру реже, чем все думают. Просто правда никому не нравится. – Гудвин выставил перед собой руки, не двигаясь с места, и коснулся ближайшего осколка. Тот упал на пол. – Если ты все разрушишь, люди в этом мире сольются со своими реальными версиями. Все, кроме тех, кто в реальном мире уже мертв, и кроме детей, которые за эти пятнадцать лет родились только здесь.

– Антон… Не… Ребенок, – выдавила я, пытаясь понять его.

– Да. И в нашем с тобой, обычном мире он мертв. Поэтому он исчезнет вместе со своим городом. Без следа. Как и пара тысяч других людей, у которых оригинальной версии просто нет.

Осколки стекла яростно надвинулись на него со всех сторон, остановившись в паре миллиметров от кожи, и отец со свистом втянул воздух, нелепо замер на месте, неспособный и пальцем шевельнуть.

– Я не вру, – выдохнул он, глядя мне в глаза.

Антон… Нет, я не… Мысли с трудом протискивались сквозь мою ярость, но тусклые хлопья начали осыпаться вокруг нас медленнее. У меня мороз прошел по коже, паника смела на своем пути все, даже гнев. Я должна прекратить, я не могу навредить ему, но как вернуть все обратно? Надо успокоиться. Не позволю ему так глупо умереть. Снова раздался мелодичный сигнал, за ним – объявление о поезде. Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Магию может порождать не только боль, но и радость. Я вспомнила, как мы с Антоном бродили по Дому мод, как нас застигла за вешалками продавщица. Если отец не врет, если в реальности его правда больше нет… Пусть Антона защитит хотя бы этот мир.

Голубые хлопья в воздухе слабо засияли – и начали собираться обратно в стены, потолок, люстру. Все вставало на свои места, заслоняя торопливых людей на вокзале, чемоданы, туристов, которые фотографировали интерьер на телефон. Стихли их шаги. Стихли объявления о поездах.

Я обвела взглядом разбитые стекла, захотела все починить – и они начали возвращаться в окна. Скоро каждый осколок стекла, прозрачного и цветного, встал на место. В центральном холле Стражи снова было чисто и тихо. Только я – и тот, кто вернул себе свою ферму.

Папа инстинктивно отряхнул пиджак, будто думал, что на нем могли остаться стеклянные крошки. Я оглядела зал, стараясь не заплакать. Признать свою власть иногда труднее, чем признать ее отсутствие. Этот мир странно создан, но он создан так, как я хотела. Если в этом мире все немного счастливее, чем в том, если он создан для чудесных волшебных игр и исполнения желаний, как я