Капитан Ульдемир: Наследники Ассарта. Может быть, найдется там десять? - Владимир Дмитриевич Михайлов

обойти приемную – коридор, закуток, снова коридор, – и он оказался в нужном месте.

Здесь охраны вообще не оказалось. Вокруг была тишина. Лишь из-под одной двери пробивался свет. Но то не были покои Властелина. Свет горел в комнатах, которые занимал Эфат, бессменный камердинер. Едва ли не бессмертный.

Историк помедлил. Потом решительно нажал на ручку двери. Потянул ее на себя. Вошел, заранее улыбаясь. Эфат всегда относился к историку хорошо.

Старый камердинер сидел в кресле перед холодным камином, откинув голову на мягкую спинку. Спал.

Историк неслышно приблизился.

Глаза спящего были открыты. И в них застыло выражение ужаса.

То был не сон, понял Хен Гот.

Он испугался.

Он вообще не любил мертвых. Тем более – умерших по неизвестной причине. И еще более – находящихся близ него.

С теми, кого застали около тела, обычно – он знал – не очень-то церемонятся.

Так же беззвучно ступая, историк направился к выходу.

Дверь распахнулась, когда он еще не успел коснуться ручки. За нею стояли двое. Он помнил их: люди эти были из специальной Службы Неприкосновенности Царственных особ, головорезы генерала Си Лена. Люди, не нуждавшиеся в огласке.

Оба одновременно шагнули вперед. Хен Готу пришлось отступить. Больше всего ему хотелось в этот миг исчезнуть, оказаться где угодно – только как можно дальше от этой комнаты, от Жилища Власти вообще. У Охранителя. У Миграта даже…

Ах да, Миграт убит.

«Это я, я сам убил его, – почему-то вспомнил Хен Гот. – Зачем я это сделал? Правда ли, что убийц всегда находят?»

Двое, медленно наступая, уже оттеснили историка почти к самому креслу, к все еще сидящему в нем Эфату. Одновременно – словно глаза их управлялись единым механизмом – посмотрели на мертвеца. Разом уперлись взглядом друг в друга.

– Готово дело, а? – сказал один.

– Чистая работа, – согласился другой.

И четыре глаза вмиг перепрыгнули на Хен Гота. Каждая пара их, казалось, притягивала историка к себе. Они стояли по разные стороны – и ему вдруг почудилось, что взгляды эти сейчас разорвут его пополам. Или совершат что-то другое, столь же страшное…

Хуже всего было то, что он не мог смотреть на обоих одновременно. Обращаться приходилось к кому-то одному. Хен Гот повернулся к правому. Собрал все силы, чтобы улыбнуться. Улыбка получилась (он сам чувствовал) неестественной, как бутерброд с песком. Он все же проговорил – даже с претензией на безмятежность:

– Проходил по коридору, вижу – свет, дай, думаю, зайду к камердинеру Эфату…

Тот, к кому он обращался, сказал напарнику:

– Ты слушай внимательно. Он, видишь ли, дай, думает, зайдет на огонек к старику Эфату…

– Дай, думает, – продолжил второй, – замочу старика. Старичок ведь не бедный был, верно?

– Столько лет при Властях, да чтобы бедный, – сказал другой. – Да я и сам помню… Значит, замочу, думает, и пошарю по шкафам да шкатулкам. Как-никак старик всеми регалиями власти ведал – не подделками, для улицы, а подлинными, что больших-больших денег стоят… Теми, что называют Сокровищами Ассарта.

– Что вы говорите! – изо всей силы крикнул Хен Гот. – Как вы смеете!..

Тот, что стоял справа, как-то неуловимо-легко ткнул историка щепотью под дых. Не очень больно даже, но дыхание пресеклось, и не до речей стало.

– Но не успел, мы вспугнули, – сказал правый, не обращая на скорчившегося историка ни малейшего внимания. – Убить успел, а вещички взять мы не дали.

– Придушил старика, – дополнил левый. – Глаза выкачены, как только не выпали, и лицо вон какое – нездорового, прямо сказать, цвета.

– Как говорится, краше в гроб кладут, – согласился правый. Посопел носом. – Воздух тут какой-то… не тот. Тебе не кажется?

– А этот обосрался, – сказал левый, кивнув в сторону историка. – Не утерпел. Сфинктер слабый. – Неожиданно он круто повернулся, схватил Хен Гота за рубашку под самым горлом, скрутил, мешая дыханию полностью восстановиться. – Или ты, может, скажешь, что вообще никого не убивал, а?

Хен Готу впору заплакать было – от совершенно идиотского положения, в какое он попал. Отвечать он не стал: нечего было.

– Вот так-то, – сказал правый. – Ладно. Побудь ты тут. Я его сдам страже, потом станем здесь разбираться. Ну-ка, ты! Руки за спину! – Сноровисто наложил наручники. – Шагай! Да не туда, вправо. Нынче Жемчужина правит – ее ребята станут с тобою разбираться. Вдвойне не повезло тебе, парень. Горцы – народ крутой, они из тебя понавьют веревочек… Ты сам кто такой, а?

Ответил – с хрупкой надеждой, что слышали, что поймут: не мог он, никак не мог:

– Хен Гот, Главный Композитор Истории при Властелине Изаре.

На это никакого отклика он не дождался. Словно в яму сказал.

2

Его запихнули в какую-то каморку. Единственно, что хорошо оказалось, – что при ней был и туалет. Не совсем, но пользоваться можно было. На душе сразу хоть немного, но полегчало. Тем более что наручники сняли.

Вволю же погоревать о своей кривой судьбе он даже не успел: пришли и снова выволокли в коридор. Не очень вежливо, но и без битья. И заковывать не стали.

Последнее обстоятельство его несколько воодушевило, так что он осмелился даже спросить:

– Это куда же меня сейчас?

Сейчас историк удовлетворился бы любым ответом, кроме одного лишь: «Казнить ведем». Ему же было сказано:

– Куда велено.

И шли, пока сам он не стал узнавать: ба, да они уже на половине Жемчужины!

Вокруг и правда были только Горные Тарменары. Хмуро поглядывали на него, но не задевали. Он же был подведен к самой большой тут, двустворчатой двери, в которую постучали весьма бережно. На откликнувшийся оттуда голос старший из конвойных не доложил даже, но проворковал:

– По приказанию Жемчужины Власти задержанный доставлен.

Изнутри послышалось повелительное:

– Сюда его!

Створки двери распахнулись. И его чуть ли не внесли под локотки.

Ястра смотрела на него взглядом, не выражавшим любезности.

Хен Гот попытался в ответ глядеть независимо. Но трудно сказать, что из этого намерения получилось. Слишком многое мешало.

Во-первых, то, что перед ним была женщина. И не просто, но красивая женщина. По его представлениям, даже очень красивая. Он мог бы сказать – прекрасная. Трудно сказать, где здесь для него кончалось впечатление от собственно женщины и начиналось другое – от ее туалета; но вряд ли вообще он мог провести грань между одним и другим – как и большинство мужчин. Хен Гот боялся женщин, хотя и любил их – но издали, вблизи он терялся, переставал быть самим собой. Будь это не так – может быть, и добился бы успеха у Лезы; этого, как известно,