Вскрытие и другие истории - Майкл Ши

и вокруг торса, а он одной рукой стискивал удавку, чтобы обездвижить остальные и не дать растению удушить его окончательно. Когда мы с ним шли через степь, он, бывало, брал осколок каменной соли с кусок лошадиного навоза величиной и сжимал его одной ладонью так, что тот превращался в песок. Однако сейчас его легкие наверняка уже готовы были треснуть от напряжения, тогда как полип нисколько не ослабевал. Я подплыл к стеблю и обхватил удавку обеими руками. Этого было достаточно: щупальца, удерживавшие моего друга, тотчас разжались. Мы, отчаянно барахтаясь, рванулись наверх. В последний момент что-то царапнуло меня по лицу, я почувствовал резкую боль, но тут же все кончилось, мы вынырнули. Барнар пыхтел, отдуваясь, как кашалот. Еле шевеля руками и ногами, мы подплыли к узкой полоске грязи, отделявшей наш бочажок от соседнего, облокотились на нее и стали отдыхать. Я показал другу нашу первую добычу. Рваные раны, какие обычно остаются от соприкосновения с заостренными камнями, украшали его лицо в двух местах. Моя левая щека тоже была распорота. Видишь, до сих пор шрам остался.

– Что ж, – сказал Барнар, – хорошая плата, тяжелая работа.

– Верно, – отозвался я. – И все же это, сдается мне, самая тяжелая работа из всех, что когда-либо выпадали мне на долю. – Тут до нас донеслись звуки возни, очень явственные, но в то же время далекие, как будто что-то происходило через лагуну-другую от нас. Мы вытащили мечи и, толкая перед собой узелки с пожитками, перебрались в соседнее озерцо. Его дальний берег покрывал кустарник, который все еще не перестал трястись от чьего-то неловкого прикосновения. Из лагуны за ним доносились шлепки, точно кто-то изо всех сил хлопал ладонью по поверхности воды, клокотание, фырканье и резкое прерывистое дыхание, явно человеческое.

Мы подплыли к дальнему берегу и осторожно заглянули через него. Какой-то коротышка лупил копьем по воде, раз за разом пытаясь вогнать его во что-то под собой. На наших глазах удары его становились более методичными и размеренными и, наконец, стихли. Густое зеленое пятно расплылось по поверхности, кипя от поднимающихся снизу пузырьков воздуха.

Мне показалось, что я знаю этого человека. Он тем временем перевернул свое копье острием вверх – оно тоже было измазано липкой зеленью – и стал тыкать тупым концом во что-то, лежащее на дне. Потом выругался, сплюнул и поплыл к берегу, где на земле лежали его вещи, а на кустах висел меч. Я вспомнил, что встречал его на ярмарке в Шапуре, где впервые услышал о болотных жемчужинах. Он был в одном зале трактира со мной и моими друзьями, когда те рассказывали о браконьерстве в здешних водах. Судя по состоянию его снаряжения, подслушанными тогда сведениями и исчерпывались все его знания об этом нелегком занятии. Вещи, разбросанные таким образом по берегу, сразу скажут любому отряду сторожей-лучников, что и сам их владелец где-то неподалеку и, даже если ему поначалу удастся от них ускользнуть, раньше или позже они все равно его выследят. А уж о мече и говорить нечего: даже в тусклом болотном свете его окованные бронзой ножны сияли, что твой маяк.

– Я, кажется, его знаю, – шепнул я Барнару. – Давай возьмем его в долю, а? Втроем работать легче, да к тому же, если его не проинструктировать как следует, сюда скоро сбегутся все сторожа.

– Ладно, – проворчал мой друг в ответ. – Но только чур он получает четверть улова, пока не обучится как следует. Сразу видно, что он совсем зеленый. Кроме того, он только что потерял напарника.

Барнар оказался прав: мы убедились в этом, как только заплыли в соседнюю лагуну. Человек, который там находился, устало повернулся и наставил на нас острие своего копья. Мы жестами объяснили, что не причиним ему зла, и тут наше внимание приковала картина под водой.

Во-первых, мы сразу поняли, что наш полип был маленьким. Большую часть этого озерка занимал девятифутовый гигант, в щупальцах которого запуталось тело еще одного человека, очень большого роста. Однако убило его не растение и скорее всего даже не недостаток опыта: просто им не повезло. На дне, по-прежнему не выпуская ноги утопленника из своих челюстей, лежал ползун величиной с хорошую собаку. Его плоская покрытая многочисленными узелками глаз голова была проломлена, и из нее вытекала зеленая жидкость. Ползуны очень похожи на пауков, с той только разницей, что нижняя часть их тела представляет собой не гладкий округлый мешочек, а вся покрыта жесткими пластинами, наслаивающимися друг на друга, как у жука. От их яда человека раздувает чуть ли не в полтора раза против нормальных размеров, однако даже с учетом этого белесая сосиска, болтавшаяся в объятиях полипа, была достаточно велика, чтобы мы поняли: при жизни рядом с этим человеком даже Барнар выглядел бы нормальным.

Из всех троих в живых остался лишь полип, и, наблюдая за ним, мы узнали еще одну деталь из жизни этих любопытных существ: их гибкие ветви покрыты множеством крохотных ртов, которыми они пожирают добычу животного происхождения, так что, если в их тиски попадет малоподвижное тело и останется там достаточно долго, растение сожрет его, хотя и омерзительно медленно. Прямо на наших глазах щупальца полипа обвились вокруг руки мертвеца и начали неторопливо отдирать от нее полоски мяса, которые затем расклевывали на мелкие кусочки и отправляли внутрь.

Коротышку звали Керкин. Он вспомнил нашу встречу и, да не прозвучит это как хвастовство, мне не пришлось представляться: он и без того знал мое имя. Сложности браконьерского ремесла впечатлили его не меньше, чем нас, и мы скоро достигли договоренности о партнерстве. Керкин понимал, что, не повстречайся ему мы, ушел бы он с болот несолоно хлебавши, да еще неизвестно, удалось бы ему выбраться отсюда живым или нет, и потому с должной скромностью согласился на четверть улова. Мы поделились с ним пробкой и показали, как надо укладывать вещи.

– Глядите! – завопил вдруг он, указывая рукой на большой полип, который неожиданно начал сотрясаться в конвульсиях. В отличие от того, что повстречался нам раньше, он с самого начала был скорее фиолетовым, чем красным, – позднее мы узнали, что для крупных экземпляров это самый обычный цвет. Но теперь чудовище вдруг стремительно побледнело, почти побелело, в его ритмичных содроганиях чувствовались беспомощность и бесцельность, точно они были вызваны сильной болью. Вскоре движения его замедлились, а немного погодя совсем стихли.

– Яд ползуна! – догадался Барнар. Разумеется, в этом-то и было все дело. При обычных условиях ни один ползун, даже самый здоровый, не прокусит твердую, как камень, оболочку