Александр Арбеков - Девушка, которая, якобы, не умела любить

— Да, милая…

— Я хочу метать утюги, ножи, кофеварки и кастрюли в самого любимого мужчину на этом свете! Понимаешь!?

— Да…

— Он, если любит меня, то всё простит и всё поймёт! Я жажду близости, сердоболия, сочувствия, прощающего понимания, и всего остального! Я всего лишь этого хочу, и ничего более! Не надо мне всякого этакого, и чего-либо исключительного и необычного! — Рита вдруг сделала глубокий глоток из графина с коньяком, потом ещё один. — Я хочу любви! Всего лишь только любви! И ничего более! Клянусь!

— Понимаю, милая, понимаю, — грустно и обречённо произнёс я, укладывая Риту на диван и накрывая её пледом. — Ничего, ничего, всё образуется. Ты устала с дороги, поспи немного, успокойся. Всё наладится. Всё будет хорошо. Поспи, моё солнышко.

— «Моё солнышко, значит!?», — вдруг раздался в моей голове истерический голос Милли.

— «Да, именно так», — усмехнулся я.

— «Сволочь, подлец, мерзавец! Уничтожу, в пыль сотру и размажу по поверхности Миров!!!».

— «Звезда моя…».

— «Я не твоя звезда!!!».

— «Хорошо, моя любимая королевна…».

— «Я не твоя! И не королевна!».

— «Успокойся. Ну, не моя, так не моя», — усмехнулся я. — «Хотя, я подозреваю, что всё-таки, — моя!».

— «Заткнись, гад!».

— «Девочка моя…».

— «Я не твоя девочка!!!».

— «Да что же это такое происходит?!», — возмутился я. — «Если ты не моя девочка, то чья же?!».

— «Ничья!!!».

— «Да, кое-какие последние слухи находят своё закономерное подтверждение. Увы… Очень жаль», — пригорюнился я.

— «Что за слухи!? Что за сплетни!?».

— «Ну…».

— «Говори, мерзавец!».

— «А почему это ты не читаешь мои мысли?!», — удивился я.

— «Если ты, сволочь, стал Величайшим Господином, то как я могу читать твои убогие мысли!?».

— «О, как!? Интересно! Очень интересно!», — оживился я.

— «Да, вот так!».

— «Девочка моя…».

— «Я не твоя девочка!!!».

— «Хорошо, хорошо! Девочка ты чужая и неприкаянная…».

— «Я не чужая и вполне прикаянная!».

— «Хорошо, хорошо… Как там розы и газоны?».

— «Какие розы и газоны?! При чём тут розы и газоны!?».

— «Ну, а как там поживает моя самая любимая лютня на свете? Кстати, почему не гитара или не скрипка?», — ехидно усмехнулся я.

— «Ах, ты сволочь! Ах, ты, иезуит! Гад, подлец, урод!», — взорвалась Милли. — «Ну, я тебе покажу кузькину мать! И всем твоим доносчикам и убогим приспешникам воздастся по полной программе!».

— «Холодная война, вообще-то, закончилась. Совершенно необязательно стучать башмаком по трибуне ООН».

— «Холодная война не заканчивается никогда! Она вечна, как этот и другие Миры!», — завопила Милли. — «Она для тебя индивидуально только начинается, сволочь!».

— «Пупсик мой…».

— «Я не твой пупсик!».

— «А чей?».

— «Да ничей, идиот!».

— «Ходят слухи, что ты не умеешь…».

— «Гад! Разорву и разотру твои останки безжалостно, беспощадно и с огромным удовольствием!».

— «Солнышко моё незакатное…».

— «Я не солнышко! И не твоё!».

— «А чьё?».

— «Я ничья!» — взорвалась Милли. — «Я сама по себе! Сколько можно повторять эту очевидную и святую истину!?».

— «Но женщина не может быть ничьей!».

— «Почему?».

— «Любое существо всегда должно быть чьим-то», — усмехнулся я. — «То мы принадлежим нашим любимым, то детям, то родителям, то Родине, а то, и скорее всего, Богу».

— «Очень заумно и крайне глубокомысленно!».

— «Да, у тебя, моя бедная и любимая девочка, очень большие проблемы в сфере психо-эмоционального состояния. Напряжение разума, однако… Сознание совершенно стихийно плывёт и неимоверно отдаляется от тела. А что намного опаснее, и, именно в этом заключается самое главное, перенапряжение происходит в сфере чувств, которые остались безо всякого контроля», — печально констатировал я.

— «Что ты несёшь?!».

— «Тебе, моя зазноба ненаглядная, нужен очень способный и квалифицированный психолог», — скорбно произнёс я. — «Я, кстати, доктор наук и профессор. Рекомендую… Оплата услуг будет минимальная, а помощь оказана максимальная. Гарантирую».

— «Бездарь, неудачник, тупой подлец!!! Пошёл ты куда подальше!!! Какая я тебе зазноба!?».

— «Ну, каждая женщина должна быть чьей-либо зазнобой!», — усмехнулся я. — «А иначе теряется суть и пропадает весь смысл!».

— «Сволочь!!!».

— «Ты повторяешься, как и миллионы женщин до тебя, и будут они бессмысленно повторяться бесконечно после тебя», — тяжело и печально вздохнул я.

— «Что!?».

— «Да, увы… И будут повторяться и эклектично дёргаться они бесконечно и в страшном исступлении. После тебя это будет продолжаться сотни лет, как и до тебя. И суждено всему возвращаться на круги своя, увы, тысячи раз повторяться и повторяться…», — усмехнулся я.

— «Гад!».

— «Вы все такие смешные и жалкие… Суетитесь бездарно и обречённо на ладони Бога. И не понимаете вы, что отнюдь не паркет в Версале, в Петродворце, в Прадо или в Монте-Карло находится под вами, а именно искомая ладонь создателя греет ваши тощие жопы! Дуры! Как же вы все мне надоели, — убогие и тупые суки!», — вздохнул я.

— «Что ты несёшь!? Гад! Я ненавижу тебя! И, вообще, жопа у меня отнюдь не тощая! А у кого же они толстые?! Ну-ка, поведай эту страшную и сокровенную тайну, негодяй!».

— «Ну, это понятно, что толстое и тощее всегда, увы, соседствует рядом и подчас переходит одно в другое», — усмехнулся я, уходя от темы. — «Толстые, тощие… Бывает всякое. Извини. Вывих сознания, непонятная концентрация чувств и переживаний на пустом месте. Погорячился… Прошу прощения. Твоя жопа великолепна и совершенна, моя ненаглядная и самая любимая девочка!».

— «Я не твоя девочка! И не ненаглядная!».

— «Хорошо, хорошо, моя самая наглядная Принцесса!».

— «Боже, какой урод!».

— «Да, что есть, то есть», — криво усмехнулся я.

— «Гад!».

— «Но, ты же меня всё-таки, вроде бы, любишь!?».

— «Что за переход сознания из одного в другое измерение!? Вроде бы совсем недавно речь шла о жопах!? Причём тут любовь?!».

— «Сознание, на то и сознание, чтобы иногда блуждать стихийно чёрте где и чёрти как, и незаметно, совершенно внезапно и спонтанно трансформироваться в любовь!».

— «Ты так считаешь?!».

— «Конечно. Полностью в этом уверен».

— «Гад!».

— «Ты повторяешься. Так ты меня любишь, детка моя!?».

— «Не называй меня так, сволочь!».

— «Ты бесконечно и глупо повторяешься. Мне это уже надоело».

— «Хорошо, достал! Гад!».

— «Боже, ну сколько можно!? Ну, и?».