Дункан Мак-Грегор - Три времени Сета

Киммериец облегченно вздохнул и с удовольствием позволил.

— Не раз я вспоминал тебя в эти годы, друг. Иной раз мне казалось, что Митра услышал мои мольбы и скоро ты вернешься сюда из дальних странствий, дабы отдохнуть в тиши и покое среди любящих тебя сердец… Когда мы — я и мой мальчик — вели беседы о тебе, светлой печалью исполнялись наши души и… Прости, мне трудно говорить о тех счастливых днях…

Старик вытер слезу, побежавшую по проторенной уже дорожке. Виноватая улыбка тронула его бледные губы; он глотнул вина — лишь для того, чтоб промочить горло, — в видимо собрал силы, желая продолжать.

— Торговое дело мое расширялось. Удача стояла на страже у моих ворот и днем и ночью, так что вскоре после возвращения мальчика я отправил караваны с товарами во все концы света… Он помогал мне, и к радости моей, я обнаружил у него немалые способности — теперь я мог спокойно уйти на Серые Равнины и оставить все в его руках… Не припомню, Конан, толковали мы с тобой о Великом Равновесии? Однажды мне снился такой кошмар: столкновение Добра и Зла. Добро в этом сне было самым обыкновенным маленьким горным озерцом — прозрачным и покойным, словно Вечность опустила в него свои длинные косы и погрузилась в дрему… Зло окружало Добро со всех сторон и было голыми скалами. Они нависали над озерцом тяжелыми мощными выступами, и страх сковывал мои члены, ибо чудилось мне, что свирепые колоссы из мрака Нергалова царства стали в строй и выдвинули челюсти в боевом азарте… Но ничего не происходило. Тишина — хотя и зловещая — не предвещала того безумия, кое началось чуть позже, и ни малейшего движения вокруг я не замечал…

Но вот с неба сорвалось солнце — я не знаю, откуда оно там взялось, потому что до того я его не видал; может, пряталось за горами? — и одним сверхбыстрым пролетом срезало верхушки скал. Огромные куски камня повалились в озеро, стремительно засыпая его (а ты помнишь, наверное, что отличалось оно весьма малыми размерами) — только искристые брызги полетели во все стороны!.. И вот я, охваченный диким ужасом, заметался у берега, закричал… Нет, я не кричал… Я орал! Я вопил! Я визжал! Я был похож на безобразную тупую обезьяну, у которой туземец своровал дневной запас бананов!.. Пот заливал мои глаза, смешиваясь со слезами… И наконец я решился. Прыгнув в озеро — оно было неглубоко, по грудь мне, — я стал руками отбивать летящие сверху камни, в горячке не чувствуя ударов, да и рук своих тоже не чувствуя. Кровь моя текла ручьями, отчего вода вокруг меня делалась розовою, а потом… А потом вдруг озерцо, наполовину уж заваленное кусками скал, всплеснулось, вытолкнуло меня обратно на берег, мощными струями начало отшвыривать камни, так что те ломались и крошились еще в падении! О, Конан, как это было страшно и… завораживающе…

— А дальше? — с любопытством осведомился варвар, видя, что старик не собирается продолжать.

— Не знаю… — пожал плечами купец. — Дальше я пробудился.

— Кром! Значит, ты так и не увидел, кто победил? Добро или Зло?

— Нет. Но, думаю, ни одному человеку сего знать не дано. Да и не кончена еще борьба…

Кармио Газа опять замолчал, то ли заново переживая свой сон, то ли просто собираясь с силами. Уставясь в середину стола, он медленно потягивал вино, погруженный в неведомый никому и ему самому мир. Но, заметил Конан с удовлетворением, руки его уж не дрожали, и глаза были сухи.

— Так вот, дорогой друг, что касается Великого Равновесия, — внезапно молвил он, поднимая взор на киммерийца. — Я знаю, так бывает чрезвычайно редко, но бывает: когда жизнь не имеет просвета; когда она состоит из одних только черных дней; когда и надежда на лучшее, не получая и малого подтверждения, гаснет, гаснет… пока не исчезнет бесследно… И наоборот: лишь невинные белые облачка изредка омрачают ясную погоду жизни баловня богов. Он счастлив, хотя и не желает того признать — на лице его печать скуки и грусти, но не надо этому верить, потому что он и сам в это не верит. Он так убежден в благосклонности небес к его милой жизни, что маска сия всего-то дань им, высшим, нечто вроде жертвоприношения… Мол, я слаб и ничтожен, и нахожусь в вашей власти, и понимаю это, а посему не оставьте меня в ужасном жестоком мире одного; помогайте мне; смотрите на меня; любите меня всего, любите меня всегда и ни в каком случае не переставайте меня любить… Ну, так или примерно так… Вот те исключения, когда Великое Равновесие не проявляется никак, и, мне кажется, друг, се тоже есть коварство Зла…

— Но ведь вторая жизнь счастливая, ты сам сказал. — Конан, который все это время с энтузиазмом молодости поглощал вторую миску лапши, забрав ее с половины купца, на миг прервал трапезу, чтобы с удивлением посмотреть на собеседника.

— Хм-м, дорогой друг… Вечное счастье, представляется мне, родом как раз из царства Нергала… Человек может не осознавать того, довольный ровным течением своего существования, но на деле именно так и есть…

— Не встречал я еще парня, которому бы нравилось страдать…

— Есть и такие, — усмехнулся купец, — Но я не о них. И не о страдании вообще. Я о том, что в любой жизни — и твоей и моей, и каждого — должно всенепременно присутствовать Великое Равновесие, дабы можно было понять чужое горе, простить чужую ошибку и прочее… Иными словами, дабы жить среди остальных людей праведно — конечно, насколько позволяет натура. Впрочем, я знаю точно — и натура имеет прекрасное свойство подвижности и со временем приобретает новые черты, успешно избавляясь от некоторых лишних прежних… Но сие был бы очень долгий разговор, Конан… Давай остановимся на общем нашем убеждении о необходимости наличия в бытии Великого Равновесия…

— Давай, — согласно кивнул варвар, приступая к телятине.

— Итак, течение моей собственной жизни — благосмиренной, ровной и, в общем-то, вполне счастливой — неожиданно повернуло вспять. (Дальше я буду только рассказывать, что произошло, а оценивать предоставлю тебе, поскольку я могу, сам того не желая, ошибиться и направить мысль твою по ложному пути…)

Спустя полтора года после той истории с пастушкой и овцами от внезапной болезни умер мой старый друг. Я знал его с детства, которое ныне кажется мне таким далеким, что я уж сомневаюсь, был ли я когда-либо ребенком вообще… Но я отвлекаюсь, прости меня…

Упоминал ли я о том, что жил мой друг в городе Шамаре, что в славной Аквилонии? Нет? Увы, увы… Расстояние порою разрывает наикрепчайшие узы… Так и мы с ним — не виделись без малого пятнадцать лет. Но все это время я получал от него весточки и сам отвечал ему… Я знал, что живет он один в огромном доме — как и я, пока не появился мой Виви. Также я знал, что в Танасуле — этот город тоже находится в Аквилонии — у него есть сестра, а у той — дочь. Как-то раз, за несколько лет до его смерти, мне привелось увидеть и ту и другую: по своим торговым делам, кои шли тогда не слишком удачно, я заехал в Танасул и там навестил их. Сестра его оказалась чудесной женщиной, но строжайших — строжайших! — правил… Признаюсь тебе, что, проведя с нею один лишь вечер, я не чаял поскорее уйти, и только маленькая Данита — существо прелестное, милое и живое — скрасила мое пребывание в этом доме. Она не отходила от меня, все ластилась, показывала слепленные ею из глины смешные фигурки и трепала мои тогда еще густые волосы частым своим гребнем…