Багдадский Вор - Ахмед Абдулла

начальник – мой друг. Помни также, что когда англичане сражались с аками, я наткнулся на португальскую свинью, которая продавала украденные ружья и амуницию…

– Да-да. Я помню! – сказал владелец отеля с кривой и нервной улыбкой на лице, покидая комнату, в то время как Махмуд Али Дауд стоял неподвижно несколько минут, затем резко открыл дверь, чтобы убедиться, не подслушивает ли его де Соуза.

Затем вернулся к столу, где сидел человек, погруженный в состояние наркотического опьянения. Он потирал ему глаза, горло и шею, массировал жилистые руки, тянул пальцы один за другим, мял спину до тех пор, пока человек не издал глубокий, булькающий всхлип и не сел рывком, щурясь от света. Мужчины расхохотались и пожали друг другу руки с явным удовольствием.

– Дауд! – почти закричал он. – Махмуд Али Дауд. Мой сердечный друг!

Они обнимались на восточный манер, сжимали друг друга, как борцы, дарили воздушные поцелуи кончиками пальцев, прижимались щекой к щеке, держали друг друга за руки. Затем повторили всю церемонию с еще большей охотой и удовольствием. Наконец они уселись, и араб достал табак и сигаретную бумагу. Двое друзей разговаривали долго, задумчиво, взволнованно, ненадолго прерываясь и приглушая голоса. Их жесты иногда были резкими, странными, в них читались колебания, драма, комедия и великолепные, яркие, нереализованные амбиции прошедшей юности.

Араб обратился к своему другу, назвав совсем другое имя. И оно уже не звучало как Дарваиш Уккхаб.

– Наварро Д’Албани! Душа моей ушедшей юности! Наварро Д’Албани!

Другой, поглаживая желтую, спутанную бороду рукой, негромко рассмеялся.

– Уже двадцать лет я не слышал этого имени, – произнес он.

– Тридцать. Тридцать один или два года, если точнее, – поправил его Махмуд.

– В чем разница? Прошло достаточно времени, чтобы забыть звучание этого имени. Но боги, как же приятно оно звучит!

– Это точно, – вздохнул араб. – Навевает воспоминания из прошлого.

Глава IV. Тени прошлого

И снова воспоминания. Разговоры об ушедших годах, о тех днях, когда Наварро Д’Албани, турецкий еврей из древнего мавританско-испанского рода, чьи предки занимали высокие почетные места в Гранаде во времена халифата Абенсеррах, решил последовать зову своего дикого сердца навстречу приключениям. Поэтому он отправился в Египет, затем в Тунис, Сахару, Судан и все глубже и глубже в сердце Черного континента, туда, куда вели его неисчерпаемая энергия и энтузиазм юности ради добычи, цвета и трепета далеких земель.

Его жизнь была прекрасна, как невероятная одиссея, запутанная, сложная, словно вырванная страница из ненаписанной африканской летописи, которая так и не будет никогда восстановлена. Но закончилась она тогда, когда Махди отправился с юга к вратам Египта с пламенем, факелом и петлей палача под гнусавые напевы мусульман, оставляя свой багровый след по всему Судану.

Именно тогда Наварро Д’Албани, будучи оппортунистом, ради собственной безопасности принял ислам и избрал новое имя – Дарваиш Уккхаб. На самом деле для него это не составляло такой уж большой разницы, как называть бога – Аллахом или Иеговой. И все равно Махди мало доверял этой огромной желтой бороде и этим холодным, ироничным глазам. Многие годы Наварро висел на волосок от смерти.

Однажды его приговорили к казни. Нубийский палач в алом плаще уже обнажил свой двуручный меч, который служил мусульманскому благочестию и на котором было выгравировано имя Аллаха Всемилостивого, и тогда, одетый в шелковый джеллаб зеленовато-лилового цвета, с аккуратно намотанным на голове оранжевым тюрбаном, с торчащей за правым ухом веточкой дикого базилика, Махмуд Али Дауд, юноша двадцати лет, который недавно покинул семью в Дамаске, въехал в лагерь на белом верблюде, за которым шли несколько вооруженных слуг.

По какой-то неопределенной причине, психологической или по той, которая ведома только Аллаху, по причине, связующей семьи, которые когда-то были дружны, а потом разъехались в далекие земли, Дауд вспомнил былые дни: тогда семья Наварро Д’Албани и семья Махмуда Дауда сидели рядом у фонтана со львом в Альгамбре, в Гранаде, потягивая мускусный, душистый кофе. И Махмуд решил последовать прихоти молодости, и, будучи уверенным в своем духовном положении и особом статусе родственника Пророка, он отдал приказ освободить пленника.

В дальнейшем, в течение многих лет, эти двое торговали и соперничали, смеялись, катались верхом и вместе веселились по всей Северной и Центральной Африке до тех пор, пока Наварро Д’Албани не отправился к себе домой в Смирну. Он уехал с улыбкой на губах. Но вскоре, три месяца спустя, вернулся в Африку. Он изменился, стал усталым, жестоким, язвительным, жестким, вечным циником и мизантропом.

Сладость его души превратилась в уксус, мед его слов – в желчь, а любовь к человечеству – в тяжкую ненависть. И не было никакого объяснения, так же как не было такового и у араба при всей его деликатности, при его, возможно, интуитивном, почти женском понимании семитской расы.

А потом однажды… Махмуд Али Дауд очень хорошо помнил ту сцену. Дом в Тунисе, где они жили в то время, с портиками, небольшими мавританскими арками, круглыми, как рог полумесяца, опирающимися на тонкие, изящные колонны из розового мрамора. Журчащий фонтан. Гордый розарий. И его друг, вскакивающий с дивана. Дорогая, с нефритовым наконечником трубка разбивается о землю. Его желтая борода развевается по ветру, как боевое знамя. Он громил все налево и направо… А однажды его друг закричал – внезапно, без причины и предупреждения, – что он уезжает в сердце Центральной Африки. И никогда не хочет больше видеть лицо араба или какого-либо европейца, будь то белый мужчина, или женщина, или пусть даже ребенок. Он собирался связать свою жизнь с чернокожими.

Решительно. И совсем не из-за наркотиков или выпивки. Не было ни споров, ни обсуждений. Он уехал в ту же ночь. Африка поглотила его, чтобы он вновь появился много лет спустя в вестях, дошедших с побережья, – легендарная белая фигура с желтой бородой, чье слово в Варанге было законом, жест – приказом, кому подчинялись с суеверным страхом и кто не позволил ни одному белому человеку приехать в страну, где он правил. Даже несмотря на то, что независимые торговцы и Чартерная компания щедро предлагали ему и золото, и слоновую кость, и каучук, и множество других вещей.

– И даже, – с небольшим упреком сказал араб, – со мной, твоим другом, ты не виделся уже много лет.

Д’Албани улыбнулся.

– Скажи мне, – спросил он, – неужто в память о старой дружбе ты стал писать мне сообщения? Или все дело в твоей жадности и в мечтах о прибыли?

– Я араб, а ты еврей, – ответил другой, – мы понимаем друг друга. И