Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

находиться в столь поздний час, и чердаку, в сущности, всегда не хватало единственной детали: человека с головой коня.

– Возьми бумагу и пиши! – велело существо.

Алеку подчинился – достал из-под тюфяка несколько листов и начал записывать все, что ему механическим тоном рассказывал человек с головой коня, начавший свою странную историю со сна некоей девицы, обреченной никогда больше не проснуться. Алеку слушал и писал о городе, в котором девушки одна за другой удостаивались ночных визитов крысолюдов – те либо наблюдали за ними, скрываясь в тени, либо, набравшись смелости, трогали их во сне, гладили кожу, вдыхали ароматы спящих тел, облизывали соски и щели, от наслаждения валялись рядом, молчаливые ночные существа с мягкой шерсткой, переливающейся в лунном свете; сверкающие эмиссары.

Описания этого ночного пейзажа, теневых механизмов города, который незримо преображался прямо перед носом у жителей, заняли несколько страниц. Алеку убедился, что человек с головой коня наделен даром повествователя, ибо первую часть своей истории он оборвал на самом интересном месте, доведя напряжение до пика в нескольких сценах: вот первая девица заснула, чтобы больше не проснуться, ее мать горюет на заре, горожане в ужасе, врачи бессильны. Человек с головой коня дошел до момента, когда спящая в городе своих сновидений подошла к стене, которая была Алеку хорошо знакома, и, ступив на потайную лестницу, начала спускаться.

– Куда? – спросил писатель.

– Завтра, – ответил гость, а потом встал, без лишних слов пробрался через мебельные завалы и исчез.

Алеку перечитал несколько страниц и увидел, что они хороши. Это была не его история, но она могла ею стать. Он сказал себе, что все зависит от концовки, и лег. Сон пришел мгновенно.

Человек с головой коня сдержал слово. На следующую ночь он опять пришел, и Алеку записал все, что услышал: о ступенях, ведущих в город под городом, о живых, дышащих стенах, покрытых короткой и жесткой лошадиной шерстью; написал он и о комнате, где с потолка свисали цепи, и мужчина, с головы до ног покрытый личинками, занимался непонятным трудом за столиком в углу. Алеку хотел узнать, что делает незнакомец, покрытый личинками, однако человек с головой коня все время держал этого персонажа истории повернутым к писателю спиной, избегая подробностей. Зато на протяжении нескольких длинных ночей человек с головой коня детально описывал судьбу каждой городской семьи, где имелись дочери в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет, и Алеку чувствовал в его голосе такое удовольствие, словно рассказчик смаковал вкус жареного мяса, замаринованного в вине, и писатель, не будучи частью истории, понимал, что может в любой момент ею стать, вследствие чего сам начал ощущать вкусы и запахи.

* * *

Человеку с головой коня понадобилось несколько недель, чтобы собрать девушек из рассказа в городе-под-городом. Так и вышло, что Алеку и его новый друг вместе вступили в лето, и писатель опять ощутил смутное, как предчувствие, желание написать собственную историю. Он попросил разрешения, но человек с головой коня ничего не сказал, а, как и всякий раз на заре, молча поднялся и исчез где-то за скоплением мебели.

В тот же день Алеку приступил к написанию нового рассказа, и пока он над ним трудился – на протяжении почти двух недель, – человек с головой коня к нему не приходил. Писатель по нему скучал, он привык к визитам ночного гостя и ужасно расстроился бы, прекратись они совсем. В первые одинокие ночи Алеку даже несколько раз его звал, умолял выйти из-за мебели, но человек с головой коня так и не показался.

Одиночество сильнее прежнего повлияло на новый рассказ. Алеку понял, что совсем забыл про своего закадычного друга-таракана, и целую ночь стучал по полу, пока под утро тот не вылез из норы под тюфяком. Алеку обрадовался, но через несколько часов им опять завладела печаль, ибо – он сам не знал как и почему – это насекомое не походило на его приятеля. Он сомневался в своей догадке, ведь друзья со временем меняются. Однако подозрение, что это был совсем другой таракан, мучило его дни и ночи, пока человек с головой коня отсутствовал, и однажды утром Алеку, охваченный пьяной яростью, раздавил таракана башмаком. Это его жутко опечалило. И все же вскоре у него появился новый рассказ, который требовал концовки – ведь, не правда ли, у всего есть начало и есть конец, и в этом нет его вины, никоим образом, виноват лишь тот, кто первым начал давным-давно. Таким образом, Алеку вспомнил, что проживает бесконечный конец, растянутый сверх всякой меры, и вновь им овладели гнев и возбуждение, заставив писать быстрее. Затем, где-то в середине лета, Алеку вновь был готов поставить точку в очередном рассказе.

За прошедшие недели до сочинителя не доходило никаких слухов на улицах, в переулках и кабаках о молодом человеке, чей труп выудили из ямы с дерьмом и мочой рядом со стенами Инфими. Возможно, тело слишком глубоко погрузилось в море экскрементов; возможно, кто-то его нашел, но не придал значения – мало ли в Инфими тех, кто не желает терпеливо ждать смерти, а сам идет ей навстречу, переходя из дерьма в дерьмо? Или его нашли, но не стали об этом объявлять, поскольку что-то подозревали? Алеку знал, что будет слишком сложно связать между собой смерти в трех разных городах за последние двадцать лет, какими бы похожими они ни были. Альрауна стала его новым домом, и пока истории не покинут его вновь, писатель не собирался никуда уезжать. И все-таки Алеку предпочел обойти корчму, где читал свой последний рассказ, и поискать место поспокойнее в северной части Инфими.

Там имелось несколько тихих улиц, но тихими они были лишь внешне, по-над брусчаткой, по другую (неизменно другую) сторону дверей; Алеку прекрасно знал, что города – странные конструкции, вывернутые наизнанку, есть у них потаенные складки кожи, и даже омертвевшие, отваливающиеся фрагменты по краям, а еще города над городами, города под городами и даже города внутри городов, и за улицами скрываются другие улицы, переулки срастаются, блуждая, люди, сами того не зная, ходят по нескольким городам разом, и всегда за ними следит кто-то из совершенно другого города. Итак, Алеку знал, что невзирая на тишину, на тех улицах бурлила жизнь, и жизнь эта была гнилостной, она кишела в укромных уголках, смотрела на него, наблюдала за ним, осуждала его, неустанно осуждала его. Он отыскал корчму, втиснутую под четырехэтажный дом, и спустился туда.

Кажущаяся тишина просочилась и в подземное помещение. Несколько мужчин потягивали