Красное на красном - Вера Викторовна Камша

если они были, и ему отвечал второй колокол в груди Дика – так страшно юноше еще не бывало. Ричард, разумеется, слышал о монахах Лаик, под погребальный звон бредущих сумрачными коридорами в бывший храм, чтобы отпеть умерших и тех, кому еще предстоит умереть. Под взглядом мертвого аббата сквозь слои штукатурки проступают старые росписи, а бескровные губы называют тех, кто сейчас здоров, весел и уверен в завтрашнем дне, но для кого этот день уже не наступит…

Процессия медленно выплывала из-за ками́нного выступа. Дикон, если б захотел, мог коснуться одеяния настоятеля. Мрак в галерее сгустился еще больше, превратившись в подобие фона[72] эсператистских икон[73]. Монахи с призрачными свечами казались ожившей фреской, только вместо благоговения они вызывали холодный, завораживающий ужас. Ричард в каком-то оцепенении следил за танкредианцами, а те шли и шли друг за другом, одинаковым жестом сжимая одинаковые свечи, глядя прямо перед собой, не останавливаясь и не сбиваясь с шага.

Настоятелю с совой давно следовало достичь укрытого непроглядной тьмой тупика, но земных преград для призраков не существует. Под дребезжащий, несмолкающий звон серая река медленно текла вперед, и как же много было этих монахов, намного больше, чем изгнанных или убитых Франциском. Дик подумал, что перед ним проходят тени всех уничтоженных Олларом эсператистов или же всех танкредианцев, обитавших в аббатстве с первого и до последнего дня его существования. Они были разными – старыми, молодыми, красивыми, уродливыми, толстыми, тощими, и они были одинаковыми в своих балахонах небеленого полотна, веревочных сандалиях и с мертвыми свечами. Юноше казалось, что с тех пор, как мимо проплыл ледяной профиль аббата, минул век или несколько веков и что шестеро унаров останутся здесь, а мимо, не замечая живых, будут идти мертвые, и так будет вечно.

Из-за угла камина появился очередной монах – худой и пожилой, он почему-то был один. За танкредианцем показались двое юношей с такими же зелеными свечами, но в черно-белых унарских одеждах, неотличимые, как близнецы, и еще двое, и еще, а за ними шли два брата: младший, лет шестнадцати, – в фабианском облачении, старший же – в рыцарских латах, но железные сапоги ступали по каменному полу бесшумно.

Дикон со странной жадностью вглядывался в текущие мимо лица. Двое, всегда двое… То братья, то отцы с сыновьями, то деды с внуками. Младшие в черно-белом фабианском платье, старшие одеты по-разному – кто для боя, кто для праздника, кто-то казался поднятым с постели, кто-то – вышедшим из тюрьмы. Нищенские лохмотья мешались с королевскими одеяниями и сталью доспехов, не менялись только свечи, обливавшие идущих ярким мертвенным светом. Ричард не представлял, кем были эти люди и почему им не дано упокоения. Про Лаик болтали всякое, но о призрачных унарах и рыцарях юноша не слышал, а те продолжали свое беззвучное шествие.

Наверное, любому ужасу отпущен свой предел. Дикон сам не понимал, как перешел грань, за которой страх сменяется любопытством. Проводив взглядом человека в коричневом, чем-то напомнившего Эйвона, юноша со странным интересом повернулся навстречу следующему призраку и увидел… отца, рядом с которым с такой же свечой в руке шел он, Ричард Окделл, в ненавистных «жеребячьих» тряпках.

Странно, но в тот миг происходящее не казалось ни бредом, ни мороком. Это был герцог Эгмонт, такой, каким сын его запомнил, или почти такой… Светло-русые, коротко стриженные волосы, короткая бородка, рассекающий бровь шрам. Отец был серьезен и сосредоточен, будто для него не было ничего важнее, чем сохранить злой болотный огонек. Повелитель Скал, как и его предшественники, бесшумно проплыл мимо Дика. Пораженный юноша не мог оторвать взгляда от родного человека, с которым так и не простился, а тот уходил, чтобы исчезнуть в глухой, холодной стене…

Сознание словно бы раздвоилось: Ричард прекрасно понимал, что перед ним призрак и нужно затаиться в своем убежище, а при первой же возможности броситься к священнику-эсператисту, но что значит разум, когда уходит отец?! Может быть, закрой герцога чужие спины, Дикон и сдержался бы, но Эгмонт шел последним, и юноша ринулся за ним.

Колокольный звон смолк, в уши громом ударил звук собственных шагов, однако бредущие в никуда и не думали оборачиваться, и тогда Ричард закричал, громко и отчаянно, но отец не услышал.

– Ричард! – Кто-то с силой ухватил юношу за плечо. – Дурак, стой! Да стой же, квальдэто цэра!

Видевший лишь удаляющуюся спину в черном с золотом плаще Дикон рванулся, но чужак повис на спине, как дриксенский быкодер[74].

– Ричард, очнись! Да что с тобой такое?!

Отец исчез, все померкло… Он стоял в темной галерее, и Паоло тряс его за плечи. Сил вырываться больше не было, сил вообще не было…

– Жить надоело? – участливо спросил кэналлиец.

– Последним шел мой отец. – Собственный голос Дикон не узнал.

– Глупости, – перебил Паоло, – это не он, это просто не может быть он! Тебе показалось… Знаешь что? Давай наконец выпьем!

Ричард позволил увлечь себя к камину, где Норберт уже высек огонь и зажег погасшую свечу.

– Зажги еще, – посоветовал Арно. – Дик, открывай свое вино.

– Надо зажигать четыре, – встрял Йоганн, – всегда четыре, чтобы не было зла.

– Да, – кивнул Альберто, – четыре, какую бы глупость ни твердили серые и черные. И поставь квадратом. Галерея с севера на юг идет? Так ведь?

– Именно, – подтвердил Арно. – Тогда Молния будет как раз у камина. Ричард, ты скоро?

– Я… – Дикон отчаянно пытался унять дрожь в руках. – Я… сейчас!

– Давай я. – Паоло отобрал у Дика знаменитую бутыль. – Закатные твари!

– Что там?

– Да ничего, ерунда! Открыл уже! – отмахнулся Паоло, слизывая с пальца выступившую кровь. – Дик, пей первым, как-никак это твое.

– Подождать надо, – вмешался Йоганн, – и сначала поливать немного на свечи. Пусть Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали.

– Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было, – прошептали Альберто и Паоло.

– Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было, – добавил Арно.

– Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, – завершил Дик заклятье, отвращающее беду. Отец Маттео и матушка нещадно ругали отцовскую кормилицу, которая надо не надо шептала эти слова и то и дело порывалась засветить четыре свечи. А он-то думал, старое заклятье помнят только в Надоре!

3

В то, что кто-то из запертых в Старой галерее и в самом деле Суза-Муза, Арамона не верил. Более того, когда слуга шепнул про найденные в комнате Окделла