Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

сигарету и, сжав ее в уголке рта пересохшими губами, отправился в угол, сдвинул мебель и поднял две половицы. Вытащил из тайника сверток пожелтевших бумаг. Закрыл дыру, вернул мебель на прежнее место, а сам опять устроился на тюфяке, достал из-под него несколько чистых листов и ручку, начал писать.

Он делал паузы, перечитывал последние строки, писал. В какой-то момент почувствовал на левом плече своего молчаливого приятеля. Сказал, что ему не нравится, когда подглядывают из-за спины, и таракан ушел. Алеку продолжал в том же духе, все писал и читал, вымарывал и исправлял несколько часов, пока желудок не проснулся и не заполнил чердак своими стонами. Писатель торопливо проглотил кусочек сухого хлеба и несколько ломтиков жесткой и чересчур соленой пастрами[8], а когда поднес к губам графин, понял, что пить ему нечего. Спрятав бумаги под тюфяк, спустился на улицу. В Инфими было многолюдно, и Алеку то и дело кто-нибудь толкал костлявым плечом, как будто он был частью толпы, частью каждого горожанина, и не мог от них скрыться, как будто здесь, в Инфими, город выворачивался наизнанку, и все сидели друг у друга в печенках. Писатель вошел в корчму на перекрестке и попросил пива.

– Ты сегодня злой, мастер Алеку? – спросил толстяк у бочки.

– Нет. Запиши на мой счет, шеф, – сказал Алеку и хотел было устроиться в темном кабинете, но там, за приоткрытой дверью, молодая женщина брала в рот чахлый стариковский уд.

– Не рановато ли? – пошутил Алеку, а старик ответил, что для отсоса не бывает слишком рано.

– Или слишком поздно, – прошептал писатель, любуясь бугристой лысиной и глубокими морщинами того, кто все еще проявлял чудеса мужественности.

Старик фыркнул – вероятно, рассмеялся в ответ, – и Алеку ушел, плотно закрыв за собой дверь. Забрал пиво со стойки и попросил записать на свой счет и кружку, потому что пить будет дома. Не успел корчмарь возразить, как Алеку уже был на улице, с пальцами, испачканными пивной пеной, толкался, пробираясь через толпу; дойдя до трехэтажного дома, он его обошел и поднялся по лестнице, держась одной рукой, сжимая в другой кружку с пивом, стараясь остаться незамеченным. На третьем этаже услышал голос – мальчишка высунулся в окно и попросил:

– Дядя Алеку, дай глотнуть пивка!

Писатель протянул ему кружку, малец глотнул, и Алеку продолжил путь на чердак, а мальчишка остался с белыми усами из пены.

Он провел целый день, трудясь над новым рассказом, и когда решил, что тот почти готов, поставил точку и спрятал бумаги под тюфяк. Оделся и опять вышел на улицу. В Инфими наступил вечер, и уличный гомон рождал эхо на балконах и платформах. В этой части района всегда царило бурное веселье, как будто никто никогда не спал, в каждом окне горел свет, и переулки полнились голосами, смехом, а к утру – отзвуками драки. Через несколько улиц находился квартал карманников под названием Бурта-Вачий – Коровье Брюхо, – и тамошняя мерзость расползалась, заражая перекрестки и таверны. Алеку вдохнул теплый, густой воздух и подумал, что теперь, когда он почти дошел до конца нового рассказа, никто, даже воображаемый или реальный человек с головой коня не заставит его дописать историю на бумаге. Он обошел стороной ближайшие кабаки и двинулся дальше через переулки, полные шлюх и воришек.

* * *

Свой первый рассказ Алеку написал в двадцать лет, и с той поры примерно каждые полгода ему удавалось подвести новый текст к финалу, а потом закончить по-настоящему, на свой лад. За минувшие десять лет ничего не изменилось, ритуал оставался прежним: новый рассказ, новая таверна, новый человек, но тайники как будто прежние – те канавы, где городские моча и дерьмо плескались вязкими, мерзкими волнами. Алеку разыскал корчму, где еще не бывал – она открылась недавно, и он еще не успел осквернить ее своим вымыслом. Называлось заведение «Уда рыболова» (кто-то соскреб букву «а» в первом слове и красной краской намалевал бедолаге рыболову недостающее; судя по тому, что хозяин корчмы не стал менять испорченную вывеску, она его забавляла). Алеку вошел и огляделся по сторонам: за каждым столом сидело по четыре-пять мужчин, под столами ютились отощавшие псы, на столах виднелись дешевые, но сытные кушанья, а среди столов разгуливали девицы с пивными кружками, прицепленными к поясу, и у каждой одна грудь была обнажена. Алеку подошел к бару и попросил пива. Когда ему налили щербатую кружку, повернулся и посмотрел на посетителей таверны, и мысли его, как обычно, устремились к их погребам – если таковые у них были, конечно. Алеку придерживался мнения, что о человеке можно сказать многое, если не все, по его погребу, кладовой и чердаку, по тем тайным закуткам, где он прячет то, что не нравится окружающим, зато крайне желанно ему самому. Он подумал, что все эти грязные бедолаги наверняка не имели погребов, и сказал себе, как уже не раз говорил прежде: если бы у него был пустой подвал, он был бы счастливейшим из людей. Он бы оставил это место пустым и знал, что оно существует где-то там, внизу, где нет его самого и где, если захочется, можно спастись от себя. Но, увы, у Алеку был не подвал, а всего-навсего чердак, да и тот ему не принадлежал, и там он мог спрятаться, но каждый день натыкался на себя самого и не мог от себя спастись. И еще он говорил себе, что даже на чердаке было бы радостнее, владей он еще и подвалом, потому что знал бы, что где-то под домом его не найдут. А так получалось, что всюду был он, и иной раз терпеть это было совершенно невыносимо.

– Что тебя тревожит, юноша? – спросили поблизости, и Алеку повернулся.

На него смотрел мужчина: пожилой, но хорошо сохранившийся, с широкими плечами и мощными чреслами. Он сжимал в ладонях пустую кружку, как будто обивая ее собственной кожей. Писатель кивнул и сказал, что ничего.

– Хм-м. Уверен? – проговорил незнакомец. – Я тебя здесь раньше не видел.

– Это потому, что я здесь раньше не бывал, – сказал Алеку. – Живу неподалеку. Место новое?

– Новое, – подтвердил незнакомец. – Мое. Имею еще пару заведений, но дальше, в сторону Порты. Я из Медии, но, сам понимаешь, если открыть там корчму, будет мало радости. Меня там считают… как бы сказать?.. респектабельным типом. Держу мясную лавку, ношу костюм и пердолю баб. – Он рассмеялся. – Эх, вижу, тебе сейчас не до разговоров по душам. Ничего, мы быстренько это поправим.

Хозяин сделал знак, чтобы Алеку