Леонард Карпентер - На запретном берегу

Тем временем оставшиеся в живых караванщики перераспределяли поклажу по уцелевшим верблюдам. Благополучно переправившись на другой берег, они остановились в ожидании, пока их караван-баши изволит закончить беседу с шемитским военачальником. Видя это, Зурфар стал прощаться.

— Завидев вас, я решил, что вы пираты, и счастлив, что ошибся, — сказал он Конану. — Надеюсь, с тем, что осталось, я сумею поправить свои дела. Благодарю тебя, чужестранец, что ты не попытался воспользоваться моей бедой и не захватил себе весь товар, как это несомненно сделал бы всякий другой на твоем месте.

— В самом деле? — расхохотался Конан. — А ты не боишься, что сейчас я потребую ту самую награду, которую ты посулил мне? Я думаю, всего твоего товара как раз хватит, чтобы вознаградить хоть немого каждого из моих солдат!

Караван-баши побледнел и кисло улыбнулся:

— Легко тебе смеяться надо мной, господин мой, с четырьмя кораблями и тысячным войском! Будь у меня твои корабли, я бы просто-напросто спустился вниз по реке, и никакие зуагиры не страшили бы меня до самых порогов… А не удовлетворишь ли ты мое любопытство и не скажешь ли, куда вы движетесь с такой армией? Неужели вы все-таки пираты?

— Нет, мы не пираты, — ответил Конан. — А путешествуем, как и ты, с определенной целью.

Караван-баши удивленно поднял брови:

— Вверх по Стиксу?! А знаешь ли ты стигийскую поговорку: "Не ходи за счастьем к верховьям Стикса"? Стикс — жадная река, — он вытянул руку к югу, указывая на сияющую ленту потока. — Блестит как чешуя Великого Змея! И те смельчаки, что прельстились ее блеском, не возвращаются назад! А если возвращаются, то больше не жаждут ни богатства, ни славы — ибо на Серые Равнины не унесешь ни того, ни другого. — Он ткнул в трупы зуагиров, плывущие вниз по реке. — Но если уж ты так хочешь подняться к верховьям, то вот тебе мой совет: оставь корабли, пересядь на лошадей или верблюдов и уж лучше встреться в степи с зуагирами, чем со Стиксом у его истока!

Глава 14

НОЧНЫЕ УЖАСЫ

Баалур лежал погруженный во тьму. Люди, как могли, боролись с нею, и желтые огни факелов тысячами горели на улицах и площадях, так что белые стены домов прокоптились до черноты. Словно умалишенные или призраки, бродили горожане с фонарями в руках, натыкаясь друг на друга. Жуткое это было зрелище: словно слепые шествовали вереницами, не видя друг друга и пытаясь слабыми огоньками разогнать тьму, окружавшую их. Глаза у всех были пусты, лица бледны. Вот уже третий месяц боролись они со сном.

Днем картина менялась: яркое солнце освещало беспробудно спящий город. С первыми его лучами засыпали все — кто, и где, и как придется, ибо только днем кошмары отступали.

Но эта ночь длилась уже третьи сутки и все никак не кончалась, и жители Баалура были близки к безумию.

Вот почему Нарсиус, торговец фруктами, бродил по улицам в столь поздний — а быть может, в столь ранний — час. Ему доставляло некоторое утешение не сидеть дома без дела, а ходить по улицам с корзиной, полной фруктов, раздавая людям сочные, свежие плоды. Когда он предлагал кому-нибудь грушу или персик, лицо несчастного на миг светлело, он принимал дар с такой радостью, как будто ему в руки с неба падала звезда. В эти черные дни он предлагал фрукты даром, но, как правило, ему все-таки платили — кто сколько мог; и под утро он возвращался в дом своих родителей с карманами, полными мелких денег. Когда солнце высоко вставало над горизонтом, он снова выходил на улицы, но уже не торговать, а поспать вместе со всеми.

И при этом он почему-то не чувствовал усталости. Ему хватало четырех или пяти часов сна. Обычно он просыпался оттого, что кто-нибудь начинал громко стонать рядом с ним, и тогда он тряс спящего за плечи, или хлопал по щекам, или выливал на него кувшин холодной воды — словом, делал все, чтобы тот очнулся. После этого, даже если ему все еще хотелось спать, заснуть Нарсиус уже не мог, и тогда он бродил по улицам до наступления темноты, а потом снова брался за корзину с фруктами.

Он знал, что в городе еще остались люди, которые до сих пор могли спать спокойно. Для некоторых жизнь почти не изменилась по сравнению с той, какую они вели до проклятья. Иные же каким-то образом умудрялись чувствовать себя неплохо и при кошмарных снах — как правило, это были богачи, у которых было достаточно денег, чтобы нанять слуг, обязанных будить их, как только они начинают метаться и стонать. Были и те, кто пытался бороться с проклятием иным образом: например, убежать из города; но, по слухам, это мало помогало. Соседние города-государства выставили посты вдоль границ и не пускали к себе подданных короля Афратеса — ибо теперь зараза распространилась на всех без исключения, а не только на жителей столицы, и каждый день приходила в Баалур весть о том, что еще один город охвачен колдовской заразой.

От кошмаров не было лекарства и не было избавления. От них не спасала даже смерть — жрецы Дагона утверждали, что теперь все умершие станут рабами Зерити в ее темном царстве по ту сторону смерти. Вся надежда оставалась только на то, что отправившиеся за лотосом смельчаки все-таки найдут его и вернутся. Но с каждым днем эта надежда становилась все меньше и меньше.

Бродя по улицам, Нарсиус везде слышал горестные стоны и вздохи, везде видел безрадостные лица: засыпая, люди погружались в кошмары сна, просыпаясь — оказывались в кошмаре яви. Многие кончали с собой: даже угроза вечного рабства у Зерити не могла остановить отчаявшихся обрести покой людей. Не обходилось и без несчастных случаев: буквально накануне кто-то, засыпая на ходу, споткнулся о бочку с маслом и уронил в разлившееся масло горящий факел — в результате от целого квартала остались одни угли.

Но эта ночь все длилась и длилась и никак не могла кончиться, так что даже он, совсем молодой юноша, начинал чувствовать себя совсем усталым и несчастным. Он заметил, что на улицах стало меньше огней: люди, изнемогшие от бессонницы, стремились окружить себя не светом, а тьмой, ибо именно тьма приносит покой и отдых. И стоило юноше об этом подумать, как тут же ему захотелось забраться в какой-нибудь темный угол, подальше от всех, свернуться в клубочек и закрыть слипающиеся глаза…

Он изо всех сил ущипнул себя и потряс головой. За эту ночь он проделывал нечто подобное уже в десятый, а может быть, в двадцатый раз. Он заглянул в темный переулок, в конце которого горел один-единственный фонарь, и решительно повернул к рыночной площади. Там свет, там огни, там люди.

Но тут из переулка прямо ему наперерез вывалилась шумная компания, размахивая двумя большими фонарями. Они распевали пьяными голосами, немилосердно фальшивя: последнее время многие в Баалуре пытались спастись от чумы и таким образом. Они шли нетвердой походкой от стены к стене, и фонари раскачивались у них в руках вместе с ними.