Дункан Мак-Грегор - Одинокий путник

Он слышал ее мягкие шаги за спиной — она все-таки шла за ним — и улыбался, чувствуя на расстоянии, как она зла сейчас.

— Подойди ближе, Рыжая Соня,— сказал он, не оборачиваясь.— Я хочу поведать тебе, что произошло двенадцать лет назад в городе Асгалуне.

Шон улыбался, но в низком голосе его легко можно было расслышать нотки раздражения. И не подумав отнести сие на свой счет, девушка приблизилась.

— Ну, слушай…

Глава вторая

Что поделать — я был тогда резв и чист душою. Хотя я и участвовал в двух войнах и десятках сражений, нрав мой остался прост: я доверял всякому слову и всякому взгляду. Тогда я еще не знал, что и глаза могут лгать…

Однажды парень из моего отряда — туранец Бабен — отозвал меня в сторону и трагическим шепотом поведал о своем несчастье.

Здесь, в Асгалуне, у него была возлюбленная, некая Хида из старинного и очень богатого ше-митского рода. По словам туранца, девица отличалась всеми мыслимыми добродетелями, то есть умом, добротой, красотой и, самое главное, скромностью. Она отвечала ему взаимностью и мечтала стать его супругой, но — жестокие родители противились этому союзу. «Не для того,— так говорили они,— растили мы ее в холе и неге, чтобы потом отдать первому попавшемуся нищему ту-ранцу…» И они велели даже близко к воротам не подпускать этого парня.

Хида рвала волосы и дни проводила в безумных рыданиях, Бабен по-мужски тихо плакал по ночам, однако изменить они ничего не могли. В общем, все счастие их будущей жизни рушилось; девицу прочили замуж за богатого и старого шемита; оба влюбленных готовились к вечному страданию.

«Ты должен мне помочь,— сказал мне Бабен.— Только тебе я могу доверить похищение моей невесты. Я знаю, ты привезешь ее ко мне в целости и сохранности». Я глубоко задумался. Я — аквилонец. В моей стране подобное преступление карается отсечением правой руки и всеобщим презрением. Законов Шема я не знал, но был уверен, что они столь же суровы по отношению к похитителям честных девиц.

И все же не страх перед наказанием заставлял меня сомневаться. По правде говоря, сам Бабен не отличался приятной наружностью и спокойным нравом. Он был очень худ, очень бледен и носат; в его черных глазах всегда горело безумство; он не терпел дружеских пирушек, предпочитая им уединенную беседу с десятником или, на худой конец, с десятником; он смотрел на товарищей с необъяснимым высокомерием и ужасно сердился на любую, самую безобидную шутку; он был подвержен приступам злобы, во время которых кусался и плевался как истеричная старая дева. Вот какой человек попросил меня о помощи!

По молодости лет — или, скорее, по наивности своей — я гордо отверг сии оправдания для отказа. «Нет,— сказал я сам себе.— Каков бы он ни был, но он — мой товарищ. Мы служим в одной армии и даже в одном отряде. Я должен ему помочь». Конечно, я подумал и о том, сколь тяжко жить в разлуке с любимой, а также о том, какое забавное приключение ждет меня и как я развеюсь от противной скуки, что одолевала меня в последнее время все чаще.

«Хорошо,— после некоторого размышления решительно ответил я и протянул Бабену руку.— Я украду для тебя девицу Хиду. Скажи: ты подумал, когда это сделать и как?»

«Да, я подумал,— он пожал мою руку, криво усмехаясь, видимо от пережитого волнения.— Каждый вечер она выходит в сад и бродит там печально, вспоминая обо мне. Стена вокруг дома и сада каменная, но не слишком высокая, примерно в полтора твоих роста. За ней, на улице, растут ветвистые деревья. Около них теперь всегда ходят стражники — стерегут меня. Я знаю, родители Хиды приказали им не подпускать меня даже близко, так что, если я сам появлюсь там, меня сразу заметят и прогонят, а на тебя — человека незнакомого и имеющего право ходить по улицам Асгалуна сколько душе угодно просто не обратят никакого внимания. Ты спокойно подойдешь к дереву, залезешь на него и оттуда переберешься на стену. Дабы Хида не испугалась и не завопила, увидя в полумраке твою крупную фигуру, ты спрячься; когда она пройдет мимо тебя, прыгай подобно пантере, хватай ее и крепко зажимай ей рот. Она не так худосочна, как ваши аквилонки, но и не так пышнотела, как шемитки и туранки, поэтому ты легко сможешь переволочь ее на стену. А дальше — только одна задача: перебежать через улицу так, чтобы стражники вас не заметили, повернуть за дом и там, у таверны «Сладкоголосая Айзель», передать Хиду мне. Ты сделаешь это, друг?»

«Я сделаю это»,— твердо сказал я, отвернулся от Бабена, который почему-то сейчас еще более был неприятен мне, и пошел в казарму.

«Помни! — закричал он мне вслед.— Остался один день! Потом ее увезут в Офир!»

Позже, за вечерней трапезой, он шепнул мне, что Хиду отправляют в Офир к престарелой тетке, тирану и злюке. Она запрет несчастную девицу в своем огромном пустом замке, полном призраков, а родители тем временем начнут спешно искать в Асгалуне богатого жениха.

Мне было искренне жаль Хиду. Ясное дело, я не мог уразуметь, чем же ей так приглянулся наш Бабен, однако справедливо полагал, что любовь, являясь к нам внезапно, не испрашивает нашего согласия, равно как и не учитывает наших симпатий. А уж девичье сердце тем более готово воспылать к любому проходимцу, лишь только он посмотрит любезно да ласково. Нет, Соня, не пронзай меня суровым взором. Я понимаю, что не все девицы простодушны и доступны, но большая часть их именно такова — поверь мужчине, прошедшему сто дорог и тысячу троп и повидавшему столько женщин, сколько есть звезд на небе.

Бедные! Как страдают они потом, как рвутся сердца их, когда коварный обман раскрывается и уже нет иллюзии и нет сил терпеть! Ты, Рыжая Соня, воительница, видала ли таких? А я видал и многих даже утешал.

Гляди-ка, вон там, на горизонте, темная тучка. Это и есть постоялый двор. Давай поторопимся. Здесь проходит граница между Аргосом и Шемом и проезжающих очень много. Нам надо занять комнату. Надеюсь, ты не собираешься идти всю ночь?

— Почему бы и нет,— легко ответила Соня.— Но если ты устал, то можно остановиться на постоялом дворе. В конце концов, ты уже не молод, а я приучена уважать старших.

Шон усмехнулся. Бывали времена, когда он шел без остановки два, три дня; спал на ходу, продирался сквозь заросли колючих кустарников, карабкался на голые скалы, переходил вброд ручьи, пересекал вплавь реки… Ах, рыжая демоница, ловко повернула!

— Да, я устал,— подтвердил он, щадя ее самолюбие, ибо видел, как утомилась она сама после долгого перехода.— А потому мы останемся на ночь на постоялом дворе. Хозяин — мой старый знакомый. Думаю, он позаботится о том, чтоб у нас была просторная и теплая комната.