Хроники новуса - Наталья Викторовна Бутырская

не заметил! Меч я вытаскивать не стал, незачем, книжонку тоже не тронул, взял кошель и вынул оттуда несколько серебрушек. Три отдам Воробью: одна покроет всё, что он на меня потратил, две подарю в благодарность, остальные же приберегу для себя, кое-что разменяю на медяки, кое-что припрячу. И еще половина тут останется. Мало ли что еще со мной приключится! Пусть лучше будет запас.

Затем я закопал схрон, прикрыл опавшей листвой и травой, как смог, и вернулся к Воробью.

— Это твое! — сказал я и протянул руку с тремя блестящими монетами.

Он неверяще уставился на них.

— Серебро? Взаправду? Пятка удавится со злости!

Я расхохотался. И Воробей подхватил мой смех.

* * *

Всю дорогу я терзался одной мыслью, но никак не мог решиться. Еще и Воробей болтал без умолку, радовался так, будто эти серебрушки вытащили его из петли палача. Видать, я не до конца понимал, в каком отчаянии он был.

— А ведь я не поверил. Я б тоже набрехал что угодно, лишь бы выжить. Ну откуда у такого пентюха серебро? Ладно бы украл, но по тебе ж сразу видно: помрешь, а не украдешь, а если и полезешь, так сразу попадешься. Я когда забрал те медяки из схрона, не хотел возвращаться, а потом подумал, вдруг ты уже помер? Надо хотя бы похоронить, как обещал, ну там, хранитель, дерево и все такое. Глядь, а ты еще дышишь и всё про серебро толкуешь. Тогда я и задумался, вдруг и правда есть? И потом каждый день ждал, что помрешь. Горячка же! От нее многие мрут…

Делать или не делать? Забыть или нет? Я не замечал ни боли, ни ноши, но идти было тяжело, словно что-то давило помимо припасов тетки Филоры. А вот мой попутчик изрядно притомился: каждые три шага перекидывал торбу с одного плеча на другое да утирал рукавом пот.

Едва показались городские стены, я остановился и перебил Воробья:

— Дальше сам. Донесешь поклажу? Сдюжишь? Только сразу всё не ешьте! Лучше похлебку варите, так надольше хватит.

— А ты как? Куда? — опешил он.

— Дело есть! Скоро вернусь.

Я вытащил пирог и одеяло, закинул свою суму на плечо Воробью, махнул рукой и пошел обратно. Не мог я оставить всё, как есть. Нечестно это!

Несмотря на уже пройденный немалый путь, назад я зашагал еще бодрее. И дело не только в скинутой суме! Каждый шаг в город давался нелегко из-за моих дум, словно я шел супротив себя, а сейчас наоборот думы эти подталкивали вперед. Так что к деревне я подошел еще до темноты, но заходить не стал. Забрался на верхушку холма поодаль, завернулся в одеяло и сел.

Вон стадо потянулось с дальней стороны деревни, хозяюшки с лампами да лучинами встречали своих кормилиц, провожали в хлев, чтоб подоить и бросить охапку-другую сена. После вечернего подоя редко кто покидал дом, разве что облегчиться. Если летом еще можно было увидеть парней, что околачиваются возле домов зазнобушек, то в конце осени дураков мерзнуть нет.

Пришла моя пора!

В неровном свете луны я сбежал с холма, не таясь, прошел меж дворами. Изредка какая-нибудь собака взлаивала со сна, но быстро успокаивалась, услыхав, что это всего лишь прохожий, а не вор.

Я подобрался к своему бывшему двору и задумался. Если что пойдет не так, может, и дом Харта с Филорой задеть, а я того не хотел, потому начал с дальнего строения. Хорошо, что здесь собаки не было, это я еще вчера приметил. Так что я спокойно залез в недавно отстроенный сенник, вытащил несколько охапок сухой травы, разложил по разным углам, затем огнивом высек искры и подпалил сено прямо в сеннике. Пока огонь разгорался, перебежал к хлеву и поджег траву там, затем к курятнику, а в конце укрылся за кладовой, выжидая.

Пожар почуяли не сразу. Сенник уже полыхал так, что не погасить, коровы бились о дверь хлева с жалобным мычанием, истошно вопили куры. Из дому выскочила баба, завизжала, бросилась обратно, и вскоре оттуда высыпали все, кто ни есть, от мала до велика.

— Живо! Соседей позовите! — рявкнул мужик.

Дети с криками разбежались по деревне. Они стучали по калиткам и вопили:

— Пожар! Пожар!

Поднялся неимоверный шум. Лаяли собаки, орали петухи, хлопали дверьми люди, бабы подхватывали крик, мужики спешили на выручку с топорами и ведрами. Когда вся деревня собралась у моего двора, спасти можно было лишь дом с кладовой и то ненаверняка. Порывистый ветер взметывал в небо облака искр и швырял во все стороны, некоторые долетали и до соломенной крыши дома, но пока безуспешно, почти сразу гасли.

Это было красиво. Я никогда прежде не видел такого большого костра. Языки пламени переливались от багрянца до чистейшей белизны, в воздухе роились клубы искр, словно мошкара возле ручья, небо озарялось красными закатными всполохами.

Если же перевести взгляд ниже, то видно совсем иное. Лица в алом зареве казались чужими, невзаправдашними, уродливыми. Я никого не узнавал, хотя прожил с ними всю жизнь. Перепуганные обожженные коровы метались по двору, сшибая людей с ног. Чуть подальше мелькали черные тени. Они передавали друг другу ведра с водой, спешно обливали крышу и стены дома, кто-то уже выбрасывал изнутри скарб, пытаясь спасти хоть что-то.

Взглянув в последний раз на кутерьму, я пошел через зады к середине деревни, отыскал там самый большой двор — Веридовы хоромы! И вот там-то собака была, причем презлющая. Она услыхала меня и начала неистово лаять, рваться с веревки, зовя хозяев на помощь. Дверь отворилась, женщина что-то рявкнула и снова скрылась.

Я неспешно высек новые искры, запалил последнюю охапку прихваченного сена и подложил ее к деревянной изгороди. Бревна я вряд ли подпалю так быстро, изгородь займется раньше, к тому же она с одной стороны упирается прямо в сенник. Если повезет, огонь успеет охватить стену и, может, зацепит всё остальное. Я выждал, пока мой костерок разгорится, и ушел из деревни задами.

Если Харт с Филорой не сглупят, то смолчат о моем появлении. Кроме них, меня никто не признал, к тому же все думают, что я мертв. Пусть винят кого хотят! Зато дом, где помер отец, где померли мать с отчимом, так просто не достанется Вериду и его сыновьям. Они должны поплатиться!

На душе стало так спокойно и радостно! Будто я не просто отомстил за свои обиды, а еще и успокоил родителей,