Владимир Коваленко - Крылья империи

— А вы его самого спросили? Ваше высочество, вас устроит такой вариант?

Павел серьезно задумался.

— Да, — наконец сказал он Сен-Жермену, — эти господа хорошие. Я не хочу, чтобы их убили.

— Тогда приступим.

Сен-Жермен отошел в сторону и обнажил свою черную шпагу. Лунной дорожкой блеснул ятаган Баглира. И вот тут Сен-Жермену стало не до изящных поз. Ятаган Баглира был сразу везде и нигде, превратившись в размытое облако, да и сам фехтовальщик напоминал дерущуюся с коброй мангусту — на миг сгущался из вечернего воздуха, чтобы провести удар, и сразу оказывался в другом месте. Но Сен-Жермен оставался целехонек, а невидимое в ночи лезвие его шпаги описывало замысловатые фигуры в местах, где Баглир и его ятаган сгущались особенно часто.

Бой мог бы продолжаться дольше. Но над городом вдруг встало огневое зарево, и лихорадочных звон пожарных колоколов что-то нарушил в Баглировой манере. Черная шпага Сен-Жермена оказалась слишком близко, пришлось парировать. И вот клинки скрестились — и с хрустальным звоном ятаган переломился посередине.

Сен-Жермен опустил оружие. Баглир немедленно подобрал обломок ятагана и спрятал в ножны.

— Я могу рассчитывать на ваше слово? — спросил он.

— Конечно, — сказал Сен-Жермен, — вашим друзьям ничего не угрожает. Кстати, вы меня чуть было не достали. Это и есть та способность, из-за которой вас предпочли менее заметным агентам?

— Нет, граф. Павел, хватайся за меня!

Черно-желтые крылья поднялись у Баглира за плечами.

Он сразу стал плоским и каким-то чуждым. Лоск человекообразия с него слетел, как плащ, торопливо сброшенный влипшим в историю фехтовальщиком. Простой прием тимматского рукопашного боя — строенный удар крыльями по ушам. А крылья у Баглира были куда сильнее и длиннее рук. И длиннее руки Сен-Жермена со шпагой. Короткая немая сцена — безумие мира свело мозги и пальцы на курках гвардейцев. А графу не до того. Сознания, правда, не потерял — уши не те, человеческие, махонькие, да и перья снижают эффективность удара. И успел ткнуть, клинок прошел крыло насквозь, повернулся, послушный привычной к ужесточению ран руке…

Два удара поставленных ребром крыльев о воздух — и Баглир уже над крышами перешел в горизонтальный полет. Взлет без разбега — признак хорошего планера, способного встать на попа и помахать крыльями. Альбатросы, например, по суше ходить практически не умеют, не то что бегать. Однако взлетают. Одиночные выстрелы — что толку, из гладкоствольных-то мушкетов? Крики пресекающего напрасный огонь Сен-Жермена. Быстро очухался. И резкая боль в правом крыле. И стекающая по перьям теплая кровь — своя, собственная. Или?

— Павел, ты цел?

— Цел. А ты что, ангел?

— Нет. Просто хороший офицер, если надо, может все.

Пришлось переходить в планирующий полет. Кровотечение ослабло. Зато земля стала приближаться. Непривычно быстро.

— Вы не боитесь, ваше высочество?

— Самую чуточку. Они вас подстрелили?

— Подкололи. Самую чуточку. Я теперь крыльями махать не могу. Иначе кровь течет.

— И мы упадем?

— Не угадали. Тут рядом берег, а там, где берег, всегда есть такая штука, как восходящие воздушные потоки. Сейчас я один из них поймаю. Ну как?

Ответом был восторженный вопль. Поток оказался похож на ветер, только дул снизу вверх. И этим ветром Баглира подхватило и понесло все выше и выше. Внизу открывалась бескрайняя картина спящего ночного моря. Баглиру хотелось спуститься к этой ленивой зыби, дышать ее соленым духом, но — надо было беречь высоту.

И вдруг среди этого мертвенного великолепия показалась линия огней. Баглир повернул к ним. Скоро одиночные огни распались каждый на два. Потом над огнями обрисовались смутные контуры парусов, а под ними — темные силуэты палуб и надстроек.

Балтийский флот шел к Петербургу.

Баглир спикировал на кормовой балкон большого корабля в середине линии, с которого ему махали руками две человеческие фигурки, осторожно поставил цесаревича на ноги и собрался упасть.

Сделать этого ему не дали. И, конечно, не император Петр, который просто шагнул в сторону — чтобы тело верного соратника его миновало и упало на палубу. Подхватила его графиня Воронцова, обнаружила рану на крыле и потащила перевязывать. Вскинутый на ее декольтированное плечо Баглир успел подумать про коня на скаку и позволил себе потерять сознание.

Очнулся Баглир от мягкого, но солидного потряхивания, будто рядом слоны наперегонки гонялись. В ушах сквозь вату стучали барабаны, отбивающие странный великанский танец. А потом услышал знакомые команды: «Пали!», «Орудия пробанить!»…

Через распахнутые окна — не называть же иллюминаторами косоугольные витражные конструкции — в адмиральский салон доносился едкий запах пороха, бодрящий — куда там кофию — любое нормальное существо мужеска пола. А рядом, в огромном кресле, возле испещренного белыми пятнами глобуса, сидела его невеста-лаинка.

— Виа! — обрадованно вскрикнул Баглир, попытался встать — в голове шумело, ныло плотно перевязанное крыло. Виа потрепала его по здоровому крылу.

— Лежи, герой, — сказала она ему. — А попробуешь встать, сразу ляжешь. Дырка-то у тебя в полувершке от легкого.

И показала твердый кулачок. Хорошо, что не когти…

— Но я не столь уж плох, — хорохорился немного присмиревший Баглир. — И должен же я посмотреть на результат своих усилий?

— А смотреть-то не на что. Это ведь уже салют. Боев никаких и не было. При пожаре во дворце погибли почти все заговорщики, и гетман, и сама императрица… Остальные сдались на милость. Просто меч судьбы… Тимматцев бы так пожгло!

Баглир замолчал. План поджога деревянного Зимнего они составили вместе с Кужелевым. Семь офицеров, подобранных Вадковским, подожгли трухлявое здание, высушенное двумя безоблачными неделями летнего зноя. Причем так, что выбраться было никак нельзя, а перекрытия рухнули спустя считаные минуты после начала пожара. Кужелев не только в орудиях разбирался. И наконец заместитель Вадковского руководил тушением обреченного здания. Интересно, кого он, вместо того чтобы спасать, запихнул поглубже?

Вот она, его первая бескровная победа. И никто о ней не узнает. Точно, как сказано в лаинских книгах — истинные победы не приносят славы. Так же, как никто не узнал бы о грандиозной победе, которую могла одержать крохотная Дания над могучей Россией, благодаря тому что назначила главнокомандующим на эту безнадежную кампанию не признанного полководца-солдафона, а блестящего авантюриста графа Сен-Жермена. А ведь он чуть-чуть не выиграл!