День, когда пала ночь - Саманта Шеннон

да пусть бы и слышал! Ваттены принесли им спасение, а они только и делают, что брюзжат. – Манселл подлил всем вина. – Но оставим политику. Вулф, расскажи о своих северных приключениях.

– Да-да, желаю послушать про легендарную Регни Аскрдальскую, – подхватил Роланд. – Правда, что она прострелила глаз усомнившемуся в ее меткости?

– Неправда. – Вольф пригубил вина. – Однако она основательно пнула его в пестик, тем доказав, что попадет и в самую крошечную мишень.

Позже, среди ночи, он лежал без сна и вслушивался.

Мальчишкой ему иногда чудилось в лангартской темноте постукивание. Оно звучало каждое лето. Роланд сказал, что тоже слышал этот звук и знает, кто его издает.

«Это Лесная хозяйка постукивает в окна, подбираясь к детям».

Кто она такая, никто не ведал, говорили только, что она ходила некогда по острову под названием Иниска. Она видела глазами зверей и птиц, поджидала забывающих помолиться и оттого утративших защиту Халгалланта. Таким она заклеивала рот и утаскивала в темный лес.

Тик-тик. Тик-тик.

Когда Вулф намочил постель, благородный Эдрик усадил его к себе на колени и объяснил, что в стропилах водятся жуки-смертники, которых так зовут за то, что они все лето стучат твердыми лбами по дереву, разгоняя тишину в час бдения. И сейчас, осенью, они тоже стучали.

Вулф перевернулся, закрыл ухо ладонью. Ему семь лет, и ведьма подбирается, чтобы утащить его на погибель. Он слышал стук ее когтей, под которыми засохли кровь и древесный сок.

Тик-тик. Тик-тик.

Вулф разлепил глаза. Волоски на руках встали дыбом. Он уже не ребенок, он не станет ждать, обливаясь холодным потом. Он посмотрит в лицо старому страху.

Свеча у кровати стекла в восковую лужицу. Накинув на плечи одеяло, он засветил другую, вышел с ней в коридор и прошел к окну, смотрящему на Дебри.

При свете полной луны он увидел их – кривые, безъязыкие, древние, как сам остров, полчища деревьев. Дуплистые от времени стволы, орешник и граб, ольха и мушмула, корзинный вяз, и рябина, и тис, березы, буки, ломкая ветла, терновник, и бересклет, и крепкий дуб – нет только боярышника. Боярышник извели столетия назад. Святой приказал вырубать его, чтобы покончить со старыми обычаями инисцев, поклонявшихся его деревьям и приносивших им, точно богам, жестокие кровавые жертвы.

Вулф поднял свечу. Ее огонек осветил ему лицо, отражение наложилось на деревья за стеклом, подарив им глаза. Он смотрел на дебри, и дебри смотрели на него. Слепые, всевидящие. Бездушные, вечные, живые.

Он слышал – он поклялся бы, что слышал зов ведьмы: «Вернись ко мне, дитя лесов. Вернись домой».

16

Восток

Гора Ипьеда была молчалива, как луна. Думаи смотрела на звезды с крыши храма.

Сотни раз в такие ясные ночи рядом с ней сидел Канифа. Она нередко задремывала, потом просыпалась, укрытая его мехами, и чувствовала рядом его надежное тепло.

Он пришел на гору, когда ей было десять лет. Семнадцать лет дружбы, семнадцать лет они виделись каждый день. Ей было страшно думать о расставании.

Одиночество стало невыносимым. Она нырнула в окно, и ноги сами привели ее к знакомой двери. Когда Думаи отодвинула створку, Унора подняла простреленные красными жилками глаза.

– Думаи. – Мать утерла лицо. – Тебе надо поспать.

– Хочется, чтобы эта последняя ночь тянулась подольше.

Унора смотрела на преклонившую колени дочь:

– Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

– Нечего прощать. Мне больно от твоей лжи, но ты лгала, чтобы меня защитить. Даже своим воздушным змеем назвала, чтобы научить никогда не заглядываться вниз.

– Этот самый совет и сделал тебя беззащитной, – покачала головой Унора. – Надо было рассказать тебе о дворе. Он отправит тебя жить с волками, а своих когтей ты не отрастила.

– Когтей и у тебя не было. Ты женщина, а не волк.

Унора выдавила слабую улыбку:

– Знаешь, на первом году твоей жизни я почти не спала. В те дни все время боялась, что ты тут простынешь, что тебе не хватит молока. Я ставила твою колыбель поближе к себе, чтобы слышать, как ты дышишь. Мой мир держался на тебе, и все в этом мире грозило отнять тебя.

Думаи тронула ее ладони. Они всегда были холодными, будто мать стала частью этой горы.

– Однажды ночью великая императрица взялась присмотреть за тобой, чтобы я могла отдохнуть. Я всю ночь прорыдала от ужаса, – негромко рассказывала Унора. – Наутро твоя бабушка положила тебя мне на руки, и ты мне улыбнулась. С тех пор я спала спокойнее. Я научилась отпускать тебя побегать и поиграть. Но в конечном счете я все же допустила, чтобы мир пришел за тобой.

Она закрыла глаза.

– Мне так жаль, Думаи.

– Гора Ипьеда научила меня выживать. Я любила здешнюю жизнь. И эту жизнь дала мне ты, мама, – твердо сказала Думаи. – Но если мне надо уйти, почему тебе не спуститься со мной?

Унора обняла ладонями ее щеки:

– Они найдут способ использовать меня против тебя и твоего отца. Мне придется остаться с твоей бабушкой и молить великого Квирики о спасении моего дитяти. – Она коснулась лбом ее лба. – Прошу тебя, мой воздушный змей, береги себя. Пожалуйста, долети снова ко мне – когда-нибудь.

До рассвета ее разбудила гладящая волосы рука. Мать стояла рядом, уже в дневной одежде:

– Пора.

Унора говорила тихо и хрипло, под ее глазами лежали глубокие тени. Думаи, прежде чем встать, долго смотрела в потолок.

Она оделась тепло и просто, как всегда. С тусклой лампадкой спустилась вслед за матерью по ступеням к поджидавшему снежному паланкину, запряженному тягловым волом. Носилки сопровождали шестеро крестьян, готовых, если понадобится, подхватить их на руки. Второй паланкин, стоявший впереди, был уже заперт, готов.

– Внучка, – строго проговорила великая императрица, – тебя доставят в дом племянницы моего покойного супруга, госпожи Тапоро. Ей я доверяю. Когда ты будешь готова, по городу распустят слухи о королевском шествии, и тебя перенесут во дворец.

В тот дворец, что всю жизнь представлялся ей далеким светочем. Думаи задумалась, так ли он велик на самом деле.

– Речной хозяин Купоза па Фотая сейчас отсутствует. Он был регентом при твоем отце, – рассказывала великая императрица. – Он, как глава клана Купоза, будет самым грозным твоим противником – его обаяние не уступает его проницательности и честолюбию. Берегись его.

Думаи, чувствуя себя выслушивающим приказ солдатом, только и сумела кивнуть.

– У тебя найдутся союзники. Не так много, как у них, но и ты не одинока. – Великая императрица кивнула на второй паланкин. – Осипа будет среди твоих личных прислужниц.

– Для нее это опасно!

– Моя старинная подруга всегда недолюбливала гору. Опасность велика, но она заверила меня, что предпочтет умереть, стоя на твердой земле. И еще один человек предложил тебе свою службу, – добавила она. – Его величество согласился принять Канифу в дворцовую гвардию. Он прибудет ко двору весной, так что Купоза не заподозрят его принадлежности к храму.

Думаи забегала глазами от лица к лицу.

– Нет, –