Мастер печали - Колл Джастин

Священник подошел к крылечку и сел на ступеньку.

– Вероятно, ты считаешь, что я не был с тобой до конца честен.

– Ты мне лгал, Содар.

В глазах священника читалось сочувствие.

– Это была ложь во спасение. Правда иногда слишком… запутана. И болезненна. Она может лечь тяжким бременем на плечи. А тебе и без того приходится несладко: изнурительные тренировки, аватары, сживающие тебя со свету, домашняя рутина – не говоря уже об уроках со старым изворотливым священником.

– Еще каким изворотливым.

Содар отвесил шутливый поклон, но, когда поднял голову, лицо его вновь хранило серьезное выражение.

– Я говорю о том, что тебе хватает и собственных тайн: твоя рука, способности к магии…

– Да нет у меня никаких способностей! – перебил Аннев.

Однако старик, предвидевший это, поднял руку, призывая его дослушать.

– Тайны эти опасны. Ни к чему тебе хранить еще и мои.

Аннев тряхнул головой, выступая вперед:

– Это нечестно. Ты обо мне знаешь все, а я о тебе – почти ничего.

– Так уж и все?

Тут Аннев вспомнил о сумеречном омуте, о красно-золотой перчатке, о кольце, которое собирался подарить Маюн после Испытания суда…

– Но я понимаю, о чем ты, – продолжил Содар. – Возможно, моя осмотрительность завела меня слишком далеко и я сделался чересчур скрытен. Так давай же это исправим. Что ты хочешь узнать?

Поразмыслив немного, Аннев ответил:

– Почему ты такой быстрый? И откуда в тебе такая сила? Не верю, что все это благодаря одним тренировкам.

Содар улыбнулся:

– Ты по-прежнему думаешь, что дело тут в магии.

Аннев кивнул.

– Что ж, ты не слишком далек от истины. Когда-то давным-давно я получил благословение, даровавшее мне величайшую подвижность ума и тела: я не устаю, в отличие от обычных людей, а тело мое с необычайной быстротой откликается на все мои приказы. Это благословение всегда со мной.

– Вот почему Арнор называл тебя вечным?

– Ты и это расслышал?

Аннев снова кивнул, и Содар протяжно вздохнул:

– Отчасти, но все это гораздо сложнее. Здесь замешана терранская магия и еще кое-что, чего я сам до сих пор не до конца понимаю. А наше с Арнором дело… о нем я пока не готов тебе рассказать.

Анневу стало обидно. Его вновь охватило ощущение, которое он испытал, лежа на ветке дерева в Чаще.

– Это как-то связано со мной, да? Ты сказал Арнору, что не можешь помочь ордену из-за меня. Якобы ты должен обо мне заботиться.

– Так и есть, но почему – этого я тебе объяснить не могу. По крайней мере, сейчас. Как я и сказал, это мое бремя, мое и ничье больше.

– Но, Содар! Ты ведь просишь меня доверять тебе – как другу или отцу! Но друг общался бы со мной на равных, а отец… – Аннев задохнулся, его звонкий голос стал тихим, почти превратившись в шепот: – Отец не стал бы говорить, что я для него – всего лишь бремя.

Содар поднялся и порывисто его обнял:

– Если когда-нибудь я и давал понять, что ты мне в тягость, то лишь потому, что отец из меня никудышный. Я всеми силами пытался заполнить эту пустоту – но делал это вовсе не из-за чувства вины или понятия долга. Просто я верю в тебя, мальчик. Больше, чем ты сам в себя веришь. И каждый день приносит мне новые доказательства, что я прав.

Некоторое время Аннев стоял словно каменный, сопротивляясь этому внезапному порыву нежности. Но он знал, что старик говорит искренне, что действительно любит его и готов защищать до последнего вздоха, – и сердце его начало смягчаться.

– А ты расскажешь мне о своем прошлом? – спросил Аннев, чувствуя себя все еще уязвленным. – О своей миссии? И обо мне?

Священник еще крепче прижал его к себе:

– Я уже поведал тебе обо всем, что тебе нужно знать. Пока… – Содар прерывисто вздохнул. – Просто будь мальчиком, Аннев. Наслаждайся последними остатками твоего детства. Придет завтрашний день – и отнимет то, что сегодня мы принимаем как должное и совсем не ценим.

– Но ведь остальное ты мне тоже расскажешь? – Прижавшись к груди старика, Аннев слышал, как бьется его сердце. – Когда-нибудь?

– Обязательно. Но не о моем прошлом, а о войне, бушующей в мире за пределами нашей деревни.

Анневу по-прежнему было не по себе из-за всех этих тайн, но теперь он немного успокоился, убежденный в том, что рано или поздно старик его посвятит хотя бы в некоторые из них. Всему свое время.

– Договорились.

– Вот и хорошо. – Старик снова с силой его обнял. – А теперь приберем здесь – и пообедаем.

Аннев кивнул и направился туда, где лежали его топор и меч. Подобрав оружие, он вдруг снова вспомнил о своем волшебном протезе.

– Если честно, – сказал он Содару, подходя к стойке с оружием, – я до сих пор почти ничего не знаю о магии. Даже об этих артефактах, за которыми нас отправляет Академия. Древние говорят нам только о том, как определить, волшебная вещь или нет, и совсем ничего о том, почему они вообще были созданы и как устроены.

– Полагаю, древние и сами не помнят то немногое, что известно об артефактах, – ответил Содар, относя на место убойное бревно. – Учение древних зиждется на их страхах и предрассудках, тогда как существует научное объяснение магии. Магия не менее осязаема, чем искусство и красота; равно как и они, она являет собою лишь одну из множества граней великой, всеобъемлющей «истины». И точно так же, как и любая из них, достойна подробного изучения. – Он поставил бревно в угол, к копьям и дротикам. – Итак, что тебя интересует?

Аннев поднял левую руку.

– Раньше я думал, что владыка крови создал этот артефакт для себя. Но рука меняет размер и цвет, подстраиваясь под своего хозяина – не важно, взрослый это или младенец. Получается, в ней с самого начала была заложена способность расти вместе со своим владельцем… но почему? Ведь сыны Кеоса никому не помогают.

Содар рассмеялся:

– Это вам в Академии сказали? На протяжении первого и второго веков мир не знал народа трудолюбивее, чем терранцы.

Они направились в кухню.

– Говоря откровенно, я считаю, – продолжал старик, – это был подарок дорогому человеку, и создал его не владыка крови, а, скорее всего, какой-нибудь мастер артефактов, такой как Урран.

– Хорошо, – согласился идущий позади него Аннев, – но ведь это произошло давным-давно. Может, раньше терранцы и были добры, но сейчас-то они – воплощение зла.

– Ну да. Точно так же, как давным-давно калеки были самыми обычными людьми, а теперь все они как один поклоняются Кеосу. А как же вы со Шраоном?

Щеки Аннева вспыхнули от стыда: да ведь он сейчас говорит совсем как Маюн! Он остановился у ступенек и потер левый локоть.

– Ты прав. Мастера и древние только и твердят о том, что калеки – зло и магия – зло, а мне так хочется сказать им – доказать им! – что все это глупости.

Он опустил голову. Все же его тайна – тяжелая ноша, и сейчас он почти физически ощущал эту тяжесть.

– Иногда я жалею, что не могу открыться людям. Дать им собственными глазами увидеть истину. Так надоело лгать, притворяться, что я не то… не тот, кто я есть на самом деле.

– И кому ты хотел бы открыться?

«Маюн!» – прозвучал в голове немедленный ответ, но вслед за ним в памяти всплыли ее гадкие слова, и Аннев тут же прогнал эту мысль. Его сердце говорило ему, что слова эти не ее – она лишь слепо вторит отцу, но разум требовал доказательств. Изменит ли она мнение, если Аннев раскроет ей свою тайну?

– Аватарам, – сказал он наконец, когда почувствовал, что пауза чересчур затянулась. – Может, они перестали бы ко мне цепляться. Жителям деревни. Они вечно сплетничают об илюмитах, кеокумах, о людях с внешними изъянами – это, мол, Кеос так метит своих порочных детей… Я показал бы им, что они заблуждаются. Ведь я – не зло, не сын Кеоса. Может, и остальные тоже.

Содар приобнял его за плечи, пока они вместе поднимались по ступенькам на кухню.

– Ты полон благих намерений, мальчик, но вспомни, как они относятся к Шраону. Он замечательный человек, добрый и великодушный, однако никому нет до этого дела – вся деревня в голос клянет и его самого, и его работу. Если кто-то из жителей прознает о твоей руке, то тут же побежит к древним, а потом вместе с остальными станет бросать в тебя камни, пока ты не испустишь дух. – Тут Содар остановился и, глядя Анневу в глаза, произнес, чеканя каждое слово: – Ты никому не выдашь своей тайны. Никому и никогда.