Хроники новуса - Наталья Викторовна Бутырская

а я за это заплачу хранителю корней и посажу дерево на твоей могиле! Иначе твоя душа останется без приюта! Ну же!

— Мало…

— Что мало? Мало денег? Даже на хранителя не хватит? — всполошился Воробей. — Ничего. Пускай. Хочешь, я еще воды принесу?

— Исцели…

— Что? Исцелить? Э нет. Вряд ли там наберется на целителя! Они ого-го сколько берут.

— Обещай…

— Обещать что? Дерево на могилу обещаю! Хочешь, смертью матери поклянусь?

— Спрячь, — каждое слово давалось мне с трудом, но я спешил сказать всё разом, пока снова не начал бредить. — Спрячь меня. Исцели. Буду с вами.

— Я ж говорил, тебя никто нынче не возьмет. Да и вряд ли ты проживешь эту ночь!

— Два… Два кошеля. Один сейчас. Второй после. Там серебро. Исцели…

Уже впадая в беспамятство, я услыхал, как Воробей забормотал себе под нос:

— Врет? Да нет… Он же почти помер! Все знают, что перед смертью люди не врут. Но откуда у него серебро? Он же босяком пришел. А вдруг и впрямь есть?

Он тряханул меня.

— Говори, где первый! Тогда попробую помочь. Но если вдруг помрешь, так не обессудь.

Медленно, с передышками и нередкими провалами, я сумел рассказать Воробью о тайнике в городской стене. Он явно сомневался в моих словах. Недолго поразмыслив, он сказал, чтоб я лежал смирно, а он пока проверит.

Не вернется! Как получит медяки, так сразу и сбежит. Он же вор! Но если поверит в серебро…

И меня снова повело. Перед глазами мелькали мечи, серебряные монеты, палач, что заносил топор над моей головой, и кто-то говорил, что я виновен в краже чужого оружия, которое ношу не по чину. Откуда ни возьмись, появился отчим и бросился на палача с голыми руками. А потом я увидел его труп, изорванный волчьими клыками.

— Лиор? Жив еще?

Меня снова затрясли.

— Насилу отыскал. И впрямь монеты! А ты не врешь про серебро? Если помогу, дашь мне его?

— Не вру. Спаси!

— Эх, вот почему мама всегда говорила, что у меня слишком доброе сердце. Никогда не могу пройти мимо чужой беды. Потому и страдаю всю жизнь!

Я почувствовал, как меня подхватили подмышки. Острая боль пронизала мое тело, и я отрубился.

Глава 17

— Когда ты его выкинешь? Сколько он будет жрать задаром? — прошипел кто-то.

— Я ж говорил! Он обещал серебро, когда исцелится, — а это явно Воробей.

— Серебро? Ты дурак? Если бы у него было серебро, он бы не ковырялся в дерьме и не охотился на крыс. Прогони его! Сколько медяков на него спустил? Больше, чем он принес!

В конце говоривший сорвался с шепота, и я смог узнать его. Как всегда, это была Пятка, мелкая злобная девчонка. Я ей сразу не понравился.

— Мало от Угря отхватывал? Он же снова тебя поколотит! — продолжала исходить ядом Пятка.

— Поздно, — вздохнул Воробей. — Надо было сразу его бросить. А теперь я столько на него потратил…

— И долго будешь терпеть? Пусть скажет, где то серебро! Или пусть идет куда хочет. Или нет, скажи, что Угорь его зарежет!

— Он Угрю ничего не обещал. Это я его притащил.

— Тогда ты его прирежь! Ах да, ты же не сможешь! Надо было назвать тебя Тряпкой! Воробей и тот храбрее.

Я неловко встал, качнулся, уперся рукой в стену, чтоб не упасть. На спине будто нити натянулись, грозя вот-вот порваться. Раны от порки заживали очень медленно, кожа никак не хотела нарастать, и вся спина покрылась десятками шрамов, которые мешали двигаться. Любой взмах рукой, поворот, наклон вызывали боль и неприятное натяжение. Теперь бы я не вычистил ту сточную канаву да и за крысами гоняться тоже бы не смог.

Вроде руки-ноги целы, а всё равно калека.

Воробей молодец. Сколько он со мной нянчился! Притащил в полуразвалившийся дом на окраине города, поил водой и овсяным отваром, однажды даже купил в аптекарской лавке лечебную мазь. Она, правда, не помогала. Первую неделю после порки я валялся, сжигаемый внутренним огнем, не мог толком ни есть, ни пить, ни ходить в уборную. Потом стало получше, но полностью я так и не излечился. А может, и вовсе никогда не стану таким же здоровым, как прежде.

Многажды Воробей спрашивал, где обещанное серебро, и всякий раз я отвечал, что мне нужно сходить за ним самому. Как объяснить мальчишке, который ни разу не выходил за городские стены, где в лесу спрятан мой схрон? Я-то найду, а вот пересказать никак не выйдет.

Единственное, что его удерживало от того, чтобы выкинуть меня, — это печать культа. Она лежала вместе с упрятанными в стене медяками. Хвала древу Сфирры, Воробей ее не выкинул и не продал. Пусть печать не из серебра или золота, но все же бронза и красивая чеканка… пару десятков медяков можно на нее выменять, если не знать, что это. Когда я очнулся, первым делом спросил про нее. Так Воробей понял, что это важная вещь и зачем-то нужна мне, потому сказал, что отдаст лишь в обмен на серебро.

Открылась дверь, в дом вошла Пятка и злобно зыркнула на меня.

— Хворый встал! — громко сказала она. — Глядишь, скоро ходить начнет!

За ней показался и Воробей с синяком в пол-лица. Я уже знал, что вору нельзя привлекать чужие взгляды, значит, Воробей не сможет охотиться за чужими кошелями, пока не уйдет просинь.

За прошедший месяц я немало узнал о жизни таких, как они. Не сильно-то они и отличались от тех же цехов. Внизу находились попрошайки вроде Сверчка, там же были калеки, что выставляли напоказ свои язвы и увечья, чуть выше стояли воришки, что ловко таскали кошели, еще выше — грабители, что выбивали монеты силой. Их разделяли на лавочников и переульщиков. Лавочники ходили к мелким торговцам, требуя мзду, иначе грозили попортить товар. Переульщики поджидали случайных прохожих в темных улочках и забирали всё, что можно продать: от башмаков до шапки. Если же горожане пытались защититься, их избивали или даже убивали. На самом верху стояли домушники. Они пробирались в дома и вытаскивали оттуда всё ценное, нередко выполняли заказы богатых горожан, выкрадывая определенную вещь.

Еще выделяли плутов, но те редко задерживались на одном месте. Плуты ездили по городам и деревням, представляясь то алхимиками, то лекарями,