Игры, в которые играют боги - Эбигейл Оуэн

медленно коченеют все части моего тела, начиная от центра, пока я не становлюсь гиперчувствительной во всех местах, которыми мы касаемся друг друга. Меня кроет от того, как я хочу подвинуться еще ближе, прижаться к нему.

Мне двадцать три года, и мне как никогда очевидно, что еще ни разу мужские руки не обнимали меня так. Никогда. Надо выпутываться из этой ситуации, пока я не наделала глупостей. Например, не оседлала его колени, не положила голову на плечо и не попросила просто меня обнимать.

– Лайра? – Ему нужен ответ на его вопрос.

Мысль останавливается. Проводку у меня в мозгах замкнуло, и что странно, единственная тема, в сторону которой я могу думать, – это…

– А мое проклятье на тебя действует?

Он колеблется. А я получаю свой ответ. Он не может испытывать ко мне ничего настоящего или долговечного. Никто не может.

– Ты нужна мне, – наконец говорит он.

Я моргаю, пытаясь не дать себе ничего почувствовать, и сосредоточиваюсь на правде.

– Ясно. Тебе надо, чтобы я выиграла, а для этого я нужна тебе работоспособной.

Я как-то нашла мелкого пса возле входа в туннели логова. Заложникам нельзя заводить питомцев, так что я отнесла его в ближайший приют для животных. Взгляд, которым он провожал меня, когда я оставила его там… На секунду Аид напоминает мне его. Отчасти потерянный, как будто обиженный.

И все это исчезает под маской скуки через мгновение – так быстро, что я начинаю сомневаться в увиденном, когда он отнимает руку от моего лица.

– Если от веры в это тебе будет легче – вперед, – говорит он. – Так ты хочешь, чтобы я так сделал, или нет?

Помог Исабель.

О боги. А я думаю о том, чтобы залезть ему на колени, хотя должна думать только о том, что произошло. Со мной все очень сильно не в порядке. Пошла вразнос.

– Да. – Следующие слова вырываются хриплым, обличающим шепотом: – Никто не заслуживает такой смерти.

Он ловит мой взгляд.

– Нет.

– Эти Подвиги – полная лажа.

– Знаю.

– Мы не расходный материал, – говорю я ему, и злость сжигает остатки моего отчаяния. – Смертные. Вы, боги, играете с нами, как будто считаете нас ничем.

Аид испускает вздох, тяжелый, как мои чувства.

– Другие поступают так, потому что для них смертные приходят и уходят. Вмиг. Если ты подумаешь о сроке жизни бабочки с точки зрения смертного, он так же короток по сравнению с вашим… – Он пожимает плечами. – Вы считаете их красивыми, но обреченными созданиями, которые живут рядом с вами, но умирают слишком быстро, чтобы к ним привязываться.

– Но мы не наслаждаемся, давя эти красивые создания каблуком.

Аид не защищает себя или собратьев-богов, и я поднимаю взгляд, чтобы изучить его лицо и то, что кроется за его взглядом.

– Ты сказал, что другие поступают так, – медленно говорю я.

Он поднимает брови:

– Ну и?

– Ты не думаешь так о смертных?

– Нет.

– Почему нет?

К нему возвращается потерянное выражение лица.

– Потому что все они в итоге попадают ко мне. – В этих девяти словах столько тяжести, что я не понимаю, как они не ломают его на моих глазах.

До меня впервые доходит, что царь Нижнего мира именно таков. Он царь. Правитель для всех душ, верующих в греческих богов и попавших в его царство после смерти. Правитель, который должен карать и награждать за жизни, которые эти души прожили. Правитель, который должен понимать душевную боль тех, кто остается в мире смертных, когда уходят их близкие, потому что в конечном счете он встретит и эти души тоже.

– Мы для тебя не бабочки, – шепчу я. – Мы – вечность.

Его глаза коротко вспыхивают каким-то диким светом, но он ничего не говорит.

Я хмурю брови, обдумывая все это, потом качаю головой:

– Но ты засунул меня в Тигель, как будто тебе было наср…

– Я верил, что тебе хватит сил выжить в Тигле. Есть и другие причины, но я правда так подумал. – Он морщится. Аид и правда морщится. – Но я не подозревал, что под этой твердой броней у тебя такое мягкое сердце. Прости.

Я обалдело смотрю на него.

– Что? – спрашивает он.

– Ты извинился. – По мне прокатывается волна изумления. – Я и не знала, что боги так умеют.

Он ухмыляется одним уголком губ, и с той стороны появляется намек на ямочку.

– Не бери в голову, звезда моя.

– Ясно.

Милое прозвище заставляет малую часть меня думать, что, может быть, ему не все равно, хоть бы и из смутного чувства вины.

Я точно не знаю, что думать по этому поводу. Проще считать его грубым, эгоистичным, даже злобным божеством, которое всего лишь играет в свои игры любой ценой. В частности – моей.

– Ты и правда злился на меня, – шепчу я. Из каких глубин Нижнего мира это взялось?

Аид качает головой.

– Я был… – он отводит взгляд, – раздражен. Когда я правда разозлюсь, ты поймешь.

Лучше не надо.

– Ты правда можешь сделать посмертие Исабель… приятным?

– Да.

Мой подбородок начинает дрожать, и это бесит.

– Спасибо тебе за это.

Недолго поколебавшись, он коротко кивает мне. Затем встает сам и поднимает меня на ноги, немного отодвигая от себя. До меня наконец доходит, как мне неудобно в вымокшей одежде, и я ежусь, дергая себя за водолазку.

Аид смотрит на меня сверху вниз, и я пытаюсь не чувствовать мурашки, которые следуют за его взглядом. Он не знает о моей внутренней борьбе и просто щелкает пальцами. И мы тут же оказываемся в сухой одежде, а я все равно что сходила в душ – настолько чистая, хотя мои короткие волосы совсем сухие. Я в джинсах, как и Аид, и на мне моя разгрузка поверх строгой белой блузки на пуговицах, с закатанными рукавами. Представьте, сколько времени экономил бы этот фокус каждый день.

– А я-то так хотела еще раз отмокнуть в ванне, – бормочу я скорее себе, чем ему.

Аид пожимает плечами, как будто не подумал об этом:

– Ты бы там только страдала и плакала.

– Нет. Это совсем не мой стиль. – Хотя то же самое можно сказать обо всех моих реакциях с тех пор, как я оказалась здесь. От смущения у меня горят щеки.

Стараясь смотреть куда угодно, только не на Аида, я оглядываю комнату. Ту самую комнату, где только вчера он поцеловал меня, и внезапно это все, что я могу представить. Все, что могу почувствовать. Его губы на моих.

«Хватит думать о поцелуе бога смерти, Лайра».

– Эй. – Его голос снова мягок, притягателен и в то же время суров. – Не надо так. Не говори себе, что не можешь плакать.

Я едва не смеюсь. Если бы он только знал, что я говорила себе на самом деле. Хвала богам, он не знает.

– Меня сделали такой. – Я снова смотрю в сторону, проводя рукой по волосам. – Ну… что дальше?

– Сперва тебе надо устроиться здесь как дома.

Я не могу удержаться. И, подбоченившись, говорю:

– Наверное, тогда мне стоит выкинуть тебя отсюда. Ненавижу гостей.

Даже смешка не издает.

– Ты закончила?

Я склоняю голову набок:

– Ты сказал, я могу быть собой.

Не обращая на это внимания, он жестом приглашает меня следовать за ним, и я слушаюсь.

Открыв дверь, мы оказываемся в его доме на Олимпе, где все черно-красное и там и сям в декоре вспыхивает золото. Я замечаю, что здесь тоже нет фото, как и в пентхаусе. Опять же, у меня их тоже нет. Заложникам нельзя хранить фото или видео с самими собой. Никаких доказательств, что мы существуем, если нас поймают.

Аид выводит меня во дворик в центре дома, заполненный цветущими растениями в горшках, фонтанами, дымкой и вечерним розовым светом. Он не останавливается, проходя через ворота, ведущие к булыжной мостовой с видом на великолепие Олимпа.

Во второй раз это ошеломляет так же, как в первый. Может, и больше, потому что небеса окрашиваются в темно-лавандовый, который смешивается с ярко-оранжевым там, где садится солнце, и эти цвета отражаются на белоснежных зданиях, освещенных изнутри.

Я хмурюсь:

– Только же было утро.

Состязание Посейдона началось совсем рано.

– Мы далеко оттуда,