Аркадий и Борис Стругацкие - Мир Полудня (сборник)

Ознакомительный фрагмент

Дежурный тревожно-вопросительно взглянул на него, и он словно очнулся.

– Пойдемте.

В большом зале телевизионной связи белые трубки ослепительно освещали несколько креслиц перед высоким стендом с круглым серебристым экраном. Краюхин прищурился, вынул темные очки.

– Включайте,  –  сказал он и подошел к экрану.

Дежурный встал у пульта. На экране замелькали серые тени, и вскоре из зеленоватой пустоты выплыло серьезное лицо Ермакова. Краюхин мельком подумал о том, что радиоволнам требуются уже секунды, чтобы донести до Земли это изображение.

– Здравствуй, мальчуган!  –  сказал он.  –  Как ты меня видишь?

– Отлично, Николай Захарович.

– Все благополучно?

– Полчаса назад вышли на прямой курс. Впервые в жизни иду в пространстве по прямой. Но пришлось много повозиться, пока выписывали траекторию первого этапа. Электронные курсовычислители действительно придется усовершенствовать. Крутиков сейчас свалился и спит как убитый. Скорость  –  пятьдесят километров в секунду, фотореактор работает спокойно, температура зеркала  –  практически ноль, радиация  –  обычный фон.

– Что команда?

– Отлично.

– Быков?

– Держится хорошо. Удручен тем, что не имеет возможности посмотреть на Землю.

– А ты покажи ему.

– Слушаюсь.

– Как прошел старт?

– Великолепно. Юрковский разочарован. Он говорит, что такой старт и ребенка не разбудил бы.

– За это тебе нужно благодарить Богдана. Дело мастера боится.

– Конечно, Николай Захарович.

Они помолчали, вглядываясь друг в друга через разделяющие их миллионы километров.

– Ну… а ты сам?

– Не беспокойтесь, Николай Захарович.

Ермаков ответил быстро. Слишком быстро, словно он ждал этого вопроса.

Краюхин нахмурился.

– Дежурный!  –  резко окликнул он.

– Слушаю вас.

– Выйдите из зала на десять минут.

Дежурный поспешно ретировался, тщательно прикрыв за собой дверь.

– Не беспокойтесь,  –  повторил Ермаков.

– Я не беспокоюсь,  –  медленно проговорил Краюхин.  –  Я, брат, просто боюсь.

Глаза Ермакова сузились:

– Боитесь? Что-нибудь случилось?

Как объяснить ему? Краюхин снял очки и, зажмурившись, стал протирать их носовым платком.

– В общем, прошу тебя: будь осторожен. Так… Особенно там, на Венере. Ты не мальчишка и должен понимать. Если будет очень трудно или опасно, плюнь и отступи. Сейчас все решает не Голконда.

Он говорил и чувствовал: Анатолий не понимает. Но не поворачивался язык прямо сказать ему: «Сведи риск к минимуму. Главное сейчас  –  благополучно вернуться. Если с вами что-нибудь случится, от фотонных ракет придется отказаться надолго». Он всегда считал, что межпланетников нужно держать подальше от борьбы мнений в комитете. Ему казалось, что это может подорвать их доверие к руководителям.

– Береженого бог бережет,  –  продолжал он, с ужасом чувствуя, что говорит бессвязно и неубедительно.  –  Зря не рискуй…

– Если будет трудно или если будет опасно?

Это был Ермаков, Толя Ермаков, с молоком матери всосавший презрение к околичностям и недомолвкам. Ему было стыдно за Краюхина и жалко его. И он был встревожен. Он нагнулся к экрану, вглядываясь в лицо Краюхина. Тот поспешно откинулся назад. Несколько секунд длилась неловкая пауза.

– Вот что,  –  сказал Краюхин, стараясь побороть страшную слабость,  –  слушай, что тебе говорят, товарищ Ермаков. Я не собираюсь состязаться с тобой в остроумии. Так…

– Слушаюсь,  –  тихо ответил Ермаков.  –  Я не буду рисковать. Я буду считать, что основная задача экспедиции  –  это сберечь корабль и людей. Я сберегу корабль. Но ведь их я не смогу удержать…

– Ты  –  командир.

– Я командир. Но у каждого из них есть своя голова и свое сердце. Они не поймут меня, и я не знаю, сумею ли заставить их отступить. У меня нет вашего авторитета.

– Ты меня не понял…

– Я понял вас, Николай Захарович. И по вашему приказу я готов поступиться всем, даже честью. Но поступятся ли они?

Ясные глаза Ермакова глядели Краюхину прямо в мозг. Они понимали. Они все понимали.

– Я могу только догадываться, что у вас на уме…

Краюхин опустил тяжелую голову и хрипло сказал:

– Ладно, поступай как знаешь. Видно, ничего не поделаешь. У меня вся надежда на твое благоразумие. А теперь прости, я пойду. Я, кажется, приболел немного…

– Вам надо отдохнуть, Николай Захарович.

– Надо… Проверяй радиоавтоматику. Точно по расписанию, через каждые полчаса мы должны получать автоматические сигналы «Хиуса». Через каждые два часа  –  твое личное донесение. Не опаздывать ни на секунду!

– Слушаюсь.

– Ну, прощай. Я пошел.

Он встал и заплетающимися шагами устремился к выходу. Пол под ним качался, становился дыбом. «Надо успеть…»  –  подумал он и рухнул лицом вниз в черную пропасть…

Краюхин очнулся в теплой постели у себя в номере. Светило солнце. Тумбочка у изголовья была уставлена пузырьками из разноцветных пластиков и коробочками. Доктор и Вера, оба в белых халатах, сидели рядом и глядели на него.

– Время?  –  спросил он, еле ворочая непослушным языком.

– Двенадцать-пять,  –  поспешно отозвалась Вера.

– Число?

– Двадцатое.

– Третьи… сутки…

Вера кивнула головой. Он встревожился, попытался приподняться.

– «Хиус»?

– Все хорошо, Николай Захарович.  –  Доктор осторожно придержал его за плечи.  –  Лежите спокойно.

– Только что звонили с радиостанции,  –  сказала Вера,  –  все благополучно.

– Хорошо,  –  пробормотал Краюхин.  –  Очень хорошо…

Доктор приложил один из пузырьков к его плечу. Раздалось шипение, и лекарство всосалось под кожу. Краюхин закрыл глаза. Затем отчетливо сказал:

– Передайте Ермакову. Все, что я говорил, не считается. Это паника. Болезнь…

– Бредит,  –  прошептала Вера.

Он хотел сказать, что это не бред, но заснул.

Проснулся он ночью и сразу почувствовал, что ему лучше. Вера накормила его бульоном и сухарями, напоила горячим настоем из индийских трав.

– Включите радиограммы,  –  потребовал он.

– Нужно отдыхать,  –  возразила Вера.

– А я говорю  –  включите!

Она послушно включила магнитофон. Он слушал рассеянно, глядя в чистый белый потолок, думая о том, что «Хиус», вероятно, уже начал торможение. Незаметно он снова уснул.

Следующие сутки прошли спокойно. Краюхин быстро поправлялся. Доктор разрешил поставить у постели видеофон, телеэкран и пускать посетителей. До позднего вечера с радиостанции поступали пленки с сигналами «Хиуса» и донесениями Ермакова. Приходили и уходили инженеры, мастера, начальники служб. После ужина Краюхин просмотрел газеты, включил стереоскопическую телепрограмму Москвы, поговорил с Верой и Ляховым и, привычно усталый, а потому окончательно успокоившийся, улегся спать.