Джон Норман - Изгой Гора

Андреас сказал мне:

– Для тех, кому жизнь не дорога, здешних удобств вполне достаточно.

Я согласился с ним.

Он сунул луковицу и кусок хлеба мне в руку:

– Возьми.

– Спасибо, – ответил я и с жадностью принялся за еду.

– Тебе придется научиться жить как мы, – сказал он.

Перед тем, как завести нас в камеру, надсмотрщик бросил нам хлеб и овощи. Рабы дрались между собой, кусаясь и царапаясь. Каждый старался ухватить кусок побольше, вырывая друг у друга еду… Эта сцена вызвала у меня отвращение. Я не полез в драку, хотя цепи, связывающие меня с остальными, потащили меня в самую гущу. Но я понимал, что мне придется научиться всему этому, так как у меня не было желания умереть.

Я улыбнулся про себя, думая, почему мы все здесь так цепляемся за свою жизнь, так стремимся остаться в живых? Этот вопрос сам по себе довольно глуп, но здесь, в шахтах Тарны, он не оказался таковым.

– Нам нужно думать о побеге, – сказал я.

– Тихо! Идиот! – пропищал откуда-то издали. Это был Ост из Тарны, который как и я, был осужден на работу в шахтах.

Он ненавидел меня, считая, что из-за меня оказался здесь. Мы вместе добывали руду в штольне, и дважды он украл то, что добыл я. За это меня избивал кнутом надсмотрщик, как не выполнившего дневную норму. Те рабы, что сидели на одной цепи с невыполнившим норму, лишались в этот день пищи. Если норма не выполнялась три дня подряд, то всех рабов загоняли в камеру и открывали шлюзы, затопляя ее. Многие рабы с неудовольствием смотрели на меня. Ведь одновременно с моим появлением повысилась их дневная норма. Правда, сам я считал, что это всего лишь совпадение.

– Я сообщу, что ты готовишь побег, – прошипел Ост.

В слабом свете ламп, горящих в углах камеры, я увидел, как могучий коренастый человек, прикованный рядом с Остом, накинул на его шею тяжелую цепь. Цепь натянулась и Ост тщетно пытался сбросить ее. Глаза его выкатились из орбит.

– Ты больше ни о ком ничего не скажешь, – сказал человек, и я сразу узнал могучего Корна из касты Кузнецов, которого я отказался убить на арене. Ост дергался в конвульсиях.

– Не убивай его, – сказал я Корну.

– Как хочешь, воин, – ответил Корн и сдернул цепь с горла Оста. Тот сразу упал на сырой пол, держась руками за горло и хрипло втягивая воздух.

– У тебя, кажется, есть друг, – сказал Андреас.

Зазвенев цепями, Корн растянулся на полу и вскоре храп возвестил, что он уснул.

– Где Линна? – спросил я у Андреаса.

Его голос сразу стал печальным.

– Где-то на Фермах, я потерял ее.

– Мы все потеряли многое, – сказал я.

В камере мало кто разговаривал. Говорить было не о чем, да и усталость после изнурительной работы не располагала к беседе. Я сидел, прислонившись спиной к сырой стене, и слушал дыхание спящих.

Я был далеко от Сардарских гор, от Царствующих Жрецов, потерял свой город, любимую Талену, отца и друзей. Ни один камень не лежит рядом с другим. Эта загадка жестоких Царствующих Жрецов останется тайной, а я умру, рано или поздно, под кнутом надсмотрщика или от голода, а может задохнусь в воде. Эта преисподняя – шахты Тарны – будет моей могилой.

Здесь, наверное, сотни таких шахт и везде работают скованные рабы. Эти шахты паутиной пронизывают толщу богатой рудой земли. А руда эта – основа благополучия Тарны. Во многих тоннелях человек не может выпрямиться в полный рост. Рабы работают на четвереньках, руки и ноги постоянно покрыты ранами и кровоточат. На шее у каждого висит мешок, куда он собирает руду. Затем руда вывозится наверх с помощью тележки. Во всех тоннелях шахт царит вечный мрак, только кое-где коптят маленькие лампы.

Рабочий день в шахтах длится 16 горийских часов – это примерно восемь земных. Рабы никогда не выходя на поверхность, и тот, кто спустился в эти холодные подземелья, больше никогда не увидит солнца. В жалком существовании рабов есть одно светлое пятно – раз в год, в день рождения татрикс, им дают медовый пирожок и чашку плохого кал-да.

Мой сосед, который казался живым скелетом, хвастался, что уже три раза пил в шахтах кал-да. Но таких счастливцев было совсем немного. Продолжительность жизни рабов в шахтах, если они прежде не погибали от кнута надсмотрщика, составляла от шести месяцев до одного года.

Вскоре я понял, что мой взгляд прикован к зловещему круглому отверстию.

Утром, хотя я понял, что наступило утро только по ругательствам надсмотрщиков, щелканию кнутов, звону цепей и крикам рабов, я со своими товарищами вышел из длинной камеры в прямоугольную, которая была соседней с нашей.

Здесь уже была приготовлена пища.

Рабы бросились к ней, но тут же были отогнаны кнутами. Еще не было приказа приступать к еде.

Старший раб, который командовал теми, кто был с ними на одной цепи, наслаждался своей властью. Хотя он, как и все остальные, давно уже не видел солнца, но ему был доверен кнут и он был убаром этого мрачного подземелья. Рабы замерли. Все глаза были устремлена на жалкую пищу. Они ждали сигнала.

В глазах старшего было нескрываемое удовольствие. Он наслаждался страданиями своих товарищей, тем страхом, который вызывал в них поднятый кнут.

Кнут щелкнул.

– Ешьте! – крикнул старший раб.

Рабы бросились вперед.

– Стойте! – услышал я свой голос.

Некоторый рабы рванулись вперед и упали, когда их остановила цепь, так как многие остановились и повернули ко мне испуганные пустые лица.

– Ешьте! – снова щелкнул кнутом старший.

– Нет, – сказал я.

Толпа рабов стояла в нерешительности.

Ост пытался броситься к еде, но он был прикован к Корну, который стоял, как скала, и не двигался с места. Старший приблизился ко мне. Семь раз кнут опустился на меня. Но я не шелохнулся.

Затем я сказал:

– Не вздумай ударить меня еще раз.

Он отошел, опустив руку с кнутом, так как понял, что его жизнь в опасности. Ведь его не ждет ничего хорошего, когда моя цепь захлестнет его горло, даже если после этого шахта будет затоплена.

Я повернулся к рабам:

– Вы не звери, – сказал я, – вы – люди.

Затем я подвел их к пище.

– Ост, – сказал я, – распредели пищу.

Ост жадно протянул руки и сразу же набил рот хлебом.

И тут же получил сильнейший удар Корна, от которого вся еда выскочила у него изо рта.

– Распредели еду, – сказал Корн.

– Мы выбираем тебя, – сказал Андреас, – потому что всем известна твоя честность.

Все рабочие расхохотались.

Злой и перепуганный Ост под суровым взглядом старшего раба распределил всю еду на равные порции.

Свой кусок хлеба я разделил на две части, одну из которых оставил себе, а другую отдал Осту.

– Ешь, – сказал я.

Глаза у Оста бегали, как у урта. Он схватил хлеб и тут же проглотил его.