Владимир Коваленко - Крылья империи

Пришел в себя от настойчивых похлопываний по лицу и чесночного духа, выдыхаемого прямо в ноздри.

— Вашбродь, а вашбродь, — доносился басовитый голос, — не спешите помирать.

— Was? — Полковник открыл глаза и обнаружил прямо перед собою обыкновенного русского солдата, потертого и небритого. Обмундирование было заляпано грязью до полной неразличимости.

— Вы, вашбродь, мне по-немецки не лопочите, — важно сказал солдат, — а отвечайте прямо: вы за Петра али за Катерину?

Красная площадь была заполнена людьми, и губернатор Салтыков — небольшой человечек на громадном помосте, трибуна вышла вроде эшафота — начал читать манифест, выкрикивая слова по одному. Выкрикивал он их радостно: недолгим оказалось его гонение. Он уже ощущал новую монаршую ласку, предвкушал новый поход на недобитого Фридриха. Люди слушали. Тишина была — гулкая, стариковский голос будто отражался от небесных сфер и пронизывал горожан, словно призраков. Наконец фельдмаршал закончил с выкриком: «Виват, Екатерина!» Голос его остался одиноким. Народ угрюмо молчал, но сквозь это молчание поднимался тихий еще ропот.

Фельдмаршал почти растерялся — он ждал народного восторга. Решив преодолеть стеснение москвичей, выхватил шпагу, взмахнул над головой. Еще раз — по-петушиному — крикнул: «Виват!» Горожане уже не молчали — толпа издавала недружелюбное ворчание, правда, опасливое и негромкое.

Салтыков не стал вдаваться в причины народного неудовольствия. Куда больше его заботила милость Екатерины. А провозглашение по правилам срывалось. Еще чуть — и ему не зачтется. И не будет главной, ратной, награды, не будет настоящей власти — ни над городом, ни над напряженно следящей за его маршами Европой!

Поманив адъютанта, спросил зло:

— Неужели трудно организовать глас народа?

— Так ведь это… — пытался оправдаться тот отсутствием команды, но — напоролся на свирепый взгляд, осекся и метнулся к рядам мушкетер гарнизона.

Салтыков едва не сплюнул вслед от досады на себя. Ведь мог подумать заранее! Но время не воротишь. Он снова махнул клинком, крича здравицу:

— Ви…

Но голос его пропал, растворившись в другом — молодом, басистом, уверенном:

— Пакет губернатору и коменданту от императорского величества!

К помосту пробивался всадник — лошадь замылена, белый колет и лосины испятнаны потом, шлем — набекрень. Толпа, уминаемая, недовольно шипела, но раздавалась.

Принял протянутую офицером комендатуры руку. Грохнув сапогами о пустоту под досками помоста, встал во фрунт. Глаза навыкат, усы штопором. На обшлагах — вахмистерские лычки.

— Давай, — протянул руку Салтыков.

Тот медлил.

— Давай, я — губернатор. Давай пакет от ея величества.

— Не дам, — упрямо ответил кирасир и вдруг заорал: — Потому как пакет — от его величества Петра. А потому не про тебя, изменщик!

И отбросил старика прочь, выхватывая палаш.

— Арестовать!

От могучего удара у фельдмаршала шла горлом кровь. Лопнули хрупкие от старости кости, проткнув легкое.

Солдаты недоуменно смотрели на схватку между начальством и гонцом. Тут к строю решительно подошел купечески одетый детина, взял за грудки салтыковского адъютанта, спросил веско:

— Что, поторопился твой генерал малость? Не все гвардейским выкормышам престолом вертеть! — После чего нанес поддышный удар полупудовым кулаком и взял от бесчувственного тела шпагу.

Это послужило сигналом. Гарнизон был вмиг разоружен и избит, затем горожане ворвались на помост, где еще отмахивался от нескольких противников рисковый вахмистр. И тут он остался на помосте один.

Люди стояли внизу — без оцепления, вплотную. Поодаль кого-то еще били, лязгало и плюхало.

— Говори! — требовали от вахмистра.

— А что говорить-то? — ершился тот. — Я просто вез приказ. Приказ губернатору вашему. Приказ длинный, как французский роман, и что внутри — я не заглядывал. А смысл все одно понять недолго: «Соблюсти присягу перед Богом, а честь перед людьми». Да не успел прискакать — он и то, и другое порушил. Кому же пакет теперь вручать? А, москвичи?

— Нам читай, — крикнул купчик-драчун, — всем. Мы-то, чай, «Виват, Екатерина!» не кричали.

— Добро, — согласился кирасир, — за бесчестием губернатора пакет вручаю народному собранию. Принимай приказ, народ московский…

Он сорвал с пакета важные сургучные печати и начал ровным низким голосом, зазвеневшим над площадью, как громадный набатный колокол, читать заключенные в нем бумаги.

Три дня спустя, опустошив арсенал, московское ополчение двинулось на Санкт-Петербург.

Эскадра была готова к выходу в Кронштадт — но стоял штиль. Император поочередно бросался грызть локти и миловаться с фавориткой. Делать ему было решительно нечего — всю работу взвалил на себя Румянцев. Князь Тембенчинский, снова напяливший маску, шастал по городу и упражнялся в разговорном немецком — да еще выполнял мелкие поручения генерал-аншефа. Гудович состоял при Румянцеве для связи и поминутно бегал от него к Петру и обратно.

От нечего делать Мельгунов шатался по городу, не брезгуя самыми темными и грязными кварталами. Искал на буйную голову приключений. Или экспонатов в Кунсткамеру. Подобно породистому коту, которого, имеющего теплый дом, полную миску молока и добрых хозяев, тянет покопаться в мусорном ведре, Мельгунова тянуло на разнообразные похождения. Обычно все заканчивалось оригинальным подарком императору на именины или украденным кошельком. Как ни осмотрителен был Алексей Петрович, иногда случалось и такое. Но он никак не терял надежды откопать среди городских трущоб что-нибудь необычайно ценное и полезное.

Надев сюртук победнее и повязав шейный платок попроще, а главное — напялив длинные, по щиколотку, не приличествующие благородному сословию штаны, особенного ажиотажа среди немецкого простонародья он не вызвал. А парики с косицами в Кёнигсберге носили даже нищие.

Зазывала предлагал всем взглянуть на иноземную тварюшку, не птицу и не зверушку. Мельгунов бросил ему монетку, зашел в дом. Пахнуло сыростью и убожеством. В полутемном помещении, на середине, стояла деревянная клетка. В ней лежало нечто, напоминающее выпотрошенную подушку. Стоял запах трупной сладости.

Хозяин, к удивлению Мельгунова, одетый бедно, но достойно и чисто, поспешно стукнул по куче перьев длинной палкой. Куча с жалким всхлипом пошевелилась, стало ясно, что это — живое существо, только очень грязное и замученное. Хозяин что-то лопотал по-немецки — на такой скорости Мельгунов не разбирал. Похоже, пытался объяснить нетоварный вид экспоната. Мол, кусается, когтями дерется. Жрет много.