Красное на красном - Вера Викторовна Камша

и лжи полунищую страну, в которой истинным талигойцам нет места. Держава гибнет, отец это видел… Он поднял восстание и погиб…

– О чем ты задумался, Дикон? – Мягкая рука легла юноше на плечо.

– Об отце, эр[33] Август…

– Ричард, – забеспокоился Эйвон, – ты же видишь графа Штанцлера впервые! Он не разрешал тебе…

– Уже разрешил. – Штанцлер улыбнулся, но как-то невесело. – Однако слово «эр» лучше приберечь для Надора или… Агариса. Для Олларии хватит и «сударя», хотя, не скрою, мне приятно, что ты назвал меня так, как называл твой отец. Я его часто вспоминаю… Вальтер Придд – истинный Человек Чести, но заменить Эгмонта ни он, ни его сыновья не в состоянии. Талигойя смотрит на тебя, герцог Окделл, поэтому ты должен выдержать все. Любое унижение, любую несправедливость. Тебе шестнадцать, сегодня твоя молодость – помеха нашему делу, но через десять-пятнадцать лет ты войдешь в полную силу, а наши враги побредут под гору. Я вряд ли увижу твою победу, но я в ней не сомневаюсь. Ты – наша надежда, Дикон, и я пью за тебя. За то, чтоб ты стал таким, как Эгмонт.

– И пусть Создатель будет к тебе милосердней, чем к нему, – серьезно и грустно сказал Эйвон, поднимая свой бокал. – Мы тебе не сможем помочь, но наши сердца будут с тобой.

– Так и будет! – Кансилльер осушил свой бокал и повернулся к Лараку: – Вы слишком мрачно смотрите на жизнь, Эйвон.

– Потому что в ней мало радости и совсем нет справедливости, – опустил седеющую голову Ларак. – Эгмонт погиб, сын и трое внуков старика Эпинэ тоже… Гвидо фок Килеа́н-ур-Ло́мбах мертв, а я, не стоящий их мизинца, живу!

– Дядя Эйвон, – подался вперед Дикон, – вы не виноваты, ведь никто не знал…

– Можно было догадаться, – с горечью произнес Ларак.

– Догадаться, что сделает Ро́кэ Алва, нельзя, – резко сказал кансилльер. – Маршал законченный негодяй, но подобного полководца Золотые Земли еще не рождали. Я готов поверить, что ему и впрямь помогает Леворукий. Упаси тебя Создатель, Дикон, иметь дело с этим человеком. Его можно убить, по крайней мере я на это очень надеюсь, но не победить…

– Вы правы, – вздохнул граф, – человек не может так драться, и человек не может быть настолько подлым.

– Насчет подлости вы заблуждаетесь, – не согласился Штанцлер. – Рокэ Алва – чудовище, это так. Для него чужие жизни не значат ничего, возможно, он безумен, но маршал – гремучая змея, а не подколодная. Он знает, что равных ему нет, ему нравится доводить людей до исступления, играть со смертью и с чужой гордостью, именно поэтому в спину он не бьет. Алва – враг, и враг страшный, но за один стол с ним я сяду, а вот с Дораком или Манриками никогда не обедаю и не советую это делать своим друзьям.

Два крыла Зла! Так отец Маттео в тайной проповеди назвал герцога Алва и Квентина Дорака, присвоившего себе имя святого Сильвестра…[34] Именно от этих двоих нужно избавить Талигойю в первую очередь.

– У нас не выходит веселого застолья, мои эры, – усмехнулся Штанцлер. – Мы, как лесник из притчи, можем говорить только о медведе.

– Слишком дурные времена, – пробормотал Эйвон.

– Будем надеяться, что худшее уже случилось четыре года назад. Мы поторопились и не рассчитали.

– Десять лет назад мы тоже поторопились и не рассчитали. – Ларак безнадежно махнул рукой.

– И поэтому торопиться мы больше не будем, – спокойно и твердо сказал кансилльер. – Мы будем ждать год, два, десять, но мы дождемся! Мы поступали глупо, нападая. Теперь пусть играет Дорак, рано или поздно он зарвется и совершит ошибку, но, Дикон, мы этого тебе не говорили, а ты не слышал. Мне пора, друзья мои, и последний кубок я хочу поднять за всех Людей Чести, за Талигойю и за ее истинного короля. – Кансилльер тяжело поднялся, и Эйвон с Диконом последовали его примеру. – Над Олларией, нет, над Кабитэлой еще взовьется знамя Раканов. Ночь, какой бы длинной она ни была, кончится. За победу, мои эры! За победу!

– Так и будет, – прошептал Дикон. В этот миг он не сомневался, что они победят, ведь на их стороне правда и честь! – Святой Алан, так и будет!

Глава 2

Агарис

397 год К.С. 1-й день Осенних Волн

1

Старуха под окном расхваливала свои лимоны. Визгливый голос вызывал у Робера Эпинэ, маркиза Эр-При, настойчивое желание то ли придушить старую ведьму, то ли купить у нее всю корзину – авось заткнется. К несчастью, изгнанник был бедней орущей торговки. Кров и пищу ему предоставлял его святейшество Адриан, но с наличностью было вовсе худо. Робер в который раз с ненавистью оглядел голые стены, кровать с линялым пологом и рассохшийся стол в окружении рассохшихся же стульев. Говорят, лучше быть живым в лохмотьях, чем мертвым в бархате, и все равно разве это жизнь?!

Эпинэ тошнило от Агариса и эсператистского гостеприимства, но в Талиге соратники Эгмонта Окделла были вне закона. Роберу еще повезло – братья и отец были мертвы, а дед уцелел, лишь разыграв старческое безумие. Опекуном над стариком и всем его имуществом стал дальний родич, женатый на сестре кардинальского прихлебателя. Альбин Мара́н – полное ничтожество, а его супруга заест кого угодно. Теперь мать с дедом вынуждены сидеть с ними за одним столом и слушать нытье Альбина и поучения корчащей из себя хозяйку Амалии. Эта своего не упустит… Проклятая «навозница»![35]

Дверь, надсадно скрипнув, распахнулась – прислужники в приюте Эсперадора не утруждали себя стуком. Принесли ужин, вернее, то, что здесь называли таковым. Заканчивался очередной из шестнадцати нестрогих постов, и богобоязненный повар кормил постояльцев вареными овощами и пресными лепешками. Рыбы и той не дали. Робер с отвращением взглянул на поднос. Есть он хотел, и еще как, но это?! Хотя куда денешься – то немногое, что можно продать, давно продано, а гога́ны[36] в долг изгнаннику не дадут, и правильно – Оллары сидят крепко, а родственнички удавятся, но ничего не пришлют.

Конечно, можно наступить на гордость и податься в наемники или посвататься к богатой горожанке, но не при жизни деда ведь! И вообще наследники Великих Домов женятся лишь на эориях, не плевать же на тысячелетние законы только потому, что тебя воротит от вареных овощей! Может, ограбить кого-нибудь? А что, хорошая мысль! Дождаться ночи, надеть маску, остановить первого попавшегося дуралея потолще и потребовать кошелек.

Робер Эпинэ усмехнулся, представляя себя в роли