Геммы: комплект из 2 книг - Анна Коэн

да старинный арбалет, снять алые мундиры и тихо, как воры, покинуть дворец.

Ночной дежурный не пустил их в сыскное. Сказал, нужно высокое распоряжение господина полицмейстера, никак иначе. Зарешеченные окна на жилом этаже темнели, и, сколько Диана ни кидала в них мелкие камушки, ответа не последовало. Денег у обоих не оказалось ни медяшки – дворцовые скупердяи зажилили им жалованье – а потому о том, чтобы погреться в каком-нибудь кабаке, речи не шло. Вот они и прождали до утра на стертом пороге, укутавшись в плащи, как два облезлых воробья.

Так их и нашел Петр Архипыч.

– Эвона! – крякнул он, всплеснув руками. – Блудные отроки вернулись! Никак выгнали?

– Выгнали, – мрачно подтвердила Диана. Илай продолжал молчать, глядя в одну точку. – Но мы бы сами вернулись, если б могли.

Полицмейстер огладил усы и пробурчал что-то вроде «пу-пу-пу».

– Заходите, – наконец решил он, – а не то зады отморозите. Гвардейцы… Ко мне в кабинет после полудня, не до вас пока.

Второй этаж встретил их пустотой и каким-то незнакомым запахом. Сначала Диана решила, что тот исходит от новой корзинки со всякой снедью, но когда Илай ввалился в комнату юношей, выяснилось, что теперь там стоят три кровати и все кем-то заняты. Брат упал лицом на первую попавшуюся койку и замер без движения. Даже лютню из рук не выпустил и ботфорты не снял.

Покачав головой, Диана отправилась в столовую. Хотелось попить горячего, можно даже без заварки. Но стоило бросить взгляд на самовар, как вспомнилось похмельное утро, когда они только заступили на службу, а Михаэль заявился спозаранку и стал учить их растапливать самовар сапогом. Такой он был в тот момент искренний, веселый и красивый… Диана опустилась на диванчик и уронила лицо в ладони. Слезы не пришли, но зубы скрипели так, что едва не крошились.

– Сволочи…

По ступеням кто-то прогрохотал, и она резко выпрямилась, чтобы посмотреть, кто там. Может, Лес вернулся с ночного патруля?

Но в конце коридора показался мужчина лет тридцати, малахитовый гемм. Он был одет в синий мундир сыскного, опрятный, как с иголочки, и сам весь сиял, как начищенный пятак.

– Никлас? – ахнула она, узнавая. – Никлас!

От прежнего заросшего дикаря в драном тулупе остались только лучащиеся добротой и участием зеленые глаза. Тогда-то ее и прорвало.

Диана сорвалась с места и с разбегу бросилась старшему Малахиту на шею. И заревела от этого контраста утраты и встречи, отвращения к людям и понимания, какими славными они могут быть.

– Дианка, ты чего? Ну не плачь, сестричка!

– Его у-убили, совсем убили…

– Кого? – Никлас чуть отстранился, заглянул ей в запотевшие окуляры.

– Ку-куратора, Михаэля… А Калеба в за-застенки…

Пока она сбивчиво высказывала ему горести последних дней, Никлас успел усадить ее обратно на диван, растопить самовар и сунуть в руки чашку чая. Нормину любимую, с нарисованным васильком и сколотым краешком.

– Картошку с грибами будешь? – спросил он, когда Диана окончательно выдохлась.

– Буду.

Даже холодная, вчерашняя, она немного отогрела Диану изнутри. Все-таки плакать и есть одновременно не получалось, потому вскоре она немного успокоилась. Никлас все это время сидел молча, нахмурившись и сцепив пальцы.

– Слушай, Диана, – начал он, когда горшочек опустел. – Я хоть теперь и в столичном сыске, а все ж таки вчерашний егерь из глухомани. До дворцовых интриг и замыслов Ордена мне как до звезд на небе.

– Ты лучше всех их, вместе взятых, – возразила Диана. – Добрее уж точно.

Никлас покачал головой.

– Одной добротой делу не поможешь. Я вот что скажу: насколько я понял, там, ну, в верхах, у вас остались друзья. Пока стоит довериться им и не пороть горячку. Время расставит все по местам, и тогда уж станет ясно, что можно предпринять.

– Это-то понятно, – вздохнула она, обхватив чашку обеими руками. – Но как жить дальше? Просто ждать да в окно поглядывать? Илай вон пластом лежит, его же, дурака, так не оставить.

– Ни в коем случае, – согласился Никлас. – Как по мне, лучшее средство от тоски – как следует потрудиться. А там и жизнь вернется в свое русло.

Диана задумалась. Она никогда не воспринимала свою службу как труд, служба была частью повседневного уклада, и все. Но в словах Никласа был смысл. Разве не она сама мечтала вернуться в сыскное и с головой уйти в какое-нибудь расследование на улицах Вотры, а не гоняться за не пойми чем по указке поганого демона?

– Мне тут такое дело поручили. – Никлас улыбнулся. – Вроде и систематийный душегуб, а вроде и не похож. Орудует в Закрепье да в Запашье, иногда по Батрачному разгуливает. Быстрый, неуловимый. И орудие у него хитрое…

– Какое? И на кого охотится? Грабит или так, развлечения ради?

– Ага, интересно стало? – старший Малахит погрозил ей пальцем. – Раз так, попрошу у Петра Архипыча отрядить вас мне с Видаускайте в помощь. Тогда и расскажу подробности.

Диана опустила голову.

– Спасибо.

Убедившись, что с ней все будет в порядке, Никлас извинился и отправился отсыпаться после ночного преследования душегуба. Диана налила себе еще одну кружку чая и села ближе к окну, занавешенному кошмарными кружевными занавесками, – ждать новостей. Ну или полудня, когда можно будет растолкать Илая и идти к Петру Архипычу проситься обратно в сыск. Насовсем.

Сна не было ни в одном глазу, и какое-то время Диана наблюдала, как заходят и выходят из управления сыскные, как разгуливает по Малой Присутственной лоточник в надежде продать служивым горячие пироги. Как дворник убирает за лошадьми и бранится с конюхом последними словами.

Часы на стене, подаренные женой полицмейстера, надсадно тикали. Никлас храпел в соседней комнате, а Илай громко вздыхал в подушку. Диана прислушалась к себе и поняла – злость никуда не ушла, она просто заняла свое законное место где-то в груди и теперь ждала подходящего момента. Но пока можно жить в настоящем, как она и привыкла.

Часы пробили двенадцать. На Малую Присутственную выехала знакомая белая карета с хрустальными большими окнами. За экипажем следовала девушка в сером платье и чепце.

– А вот и друзья из верхов, – хмыкнула Диана и отставила чашку.

Когда они с Илаем влетели в кабинет Петра Архипыча, Катя с Дусей уже были там. На столе, затянутом зеленым сукном, перед полицмейстером гордо стоял саквояж с замочком.

– То есть вы, сударыня, утверждаете, что вам было видение, которое указало передать сюда на хранение вещественное доказательство по делу, о котором мы в сыске не имеем представления? – Петр Архипыч поднял суровый взгляд на геммов и шикнул: – Позже, я занят.

Катя изящно повела рукой в воздухе:

– Нет-нет, агенты сыска Янтарь и Малахит имеют к этому делу непосредственное отношение. Собственно, они и добыли сей предмет. Думаю, для начала вам стоит взглянуть на него, и вы все поймете.

Петр Архипыч посмотрел на графинюшку из-под бровей и отпер замок. Саквояж зашевелился. Полицмейстер нахмурился еще сильнее и заглянул внутрь. Через миг он захлопнул саквояж обратно и сжал его половинки, чтоб не раскрылся. Пальцы его заметно дрожали.

– От… откуда у вас это?!

Диана хлопнула себя по лбу.

– Так это от того сборного вора рука! Подумала еще, что странная штука, но знакомая!

– От Разбирающегося Человека! – рыкнул Петр Архипыч. – Диана, объяснись немедленно!

Пришлось объясняться, причем начинать с первого задания от Бернотаса и закончить бегством того из собственного кабинета. Пока она рассказывала, рука разбушевалась, пытаясь вырваться, а Петр Архипыч с трудом замкнул саквояж обратно на ключ. По лбу у него стекали капли пота, глаза бегали.

– Советник полагает, демон подчинил и использовал чужую руку, чтобы самому не подписывать никаких бумаг и не давать им большей силы, чем требуется, – заметила Катя, когда Диана умолкла. – А раз уж у вас хранится остальное…

– Не все, – отрезал полицмейстер. – Уговор был не такой.

– Вы с Бернотасом, что ли, о чем-то договаривались? Ну вы даете, – хмыкнула Диана.

– Цыц! – прервал ее Петр Архипыч и тут же понизил голос до полушепота: – Я… Видят серафимы, я не знал! Я был простым сыскным, но, когда поймал того вора, первым, еще до закрытия дела, меня нашел глава Тайной полиции. Сказал, преступник не нашего уровня и заниматься им должен он. Предложил сделку – я отдаю ему половину… частей, а вторую берегу как зеницу ока. За это