Дмитрий Григорьев - Последний враг

И казался сей сон мне явью: слишком яркой вспышкой остался он в моей памяти. Он был столь ясным, что скорее реальные ужасы можно было бы принять за сновидения.

Если бы Всеприсущий не поддерживал меня и не укреплял мой разум, мог бы я пасть духом и уподобиться погрязшим во тьме сонангаям, считающим видениями все: и то, что здесь, и то, что по другую сторону сна. „Нет ничего, кроме сновидца“, — говорят они. Им можно лишь позавидовать: незачем плакать над умершими, незачем страдать, ибо боль становится иллюзией, и незачем гонять свои мысли, подобно тагам, в поисках истины.

Если все сны Павула подобны моему и столь же реальны, то как он счастлив и как несчастен, проживая две жизни. Остается благодарить Бога, что ниспослал в наш монастырь таких разумных слушателей, как Юл и Нахт. Пусть последний и ищет во всяком явлении близких ему Богов, пусть толкует все наизнанку, однако некоторые его замечания заставляют взглянуть на сны по-новому. Если бы больше прислушивался к рассказам сновидцев и наш Эант, многие беды смогли бы мы предотвратить.

Сон же, виденный мной, был следующим. Казалось мне, что находился я где-то среди скал, формой своей напоминающих те, что окружают монастырь, и местами темнели в них пещеры, но цвет скал был ярко-желтым. И небо надо мной было синее и безоблачное. И казалось мне, что в одной из пещер — жилище мое, и знаю я каждое деревце, каждую травинку, каждый камень в этих горах. А внизу бежала река, вода в которой блестела, но блеск был иной, чем у обычной воды. И подумал я: не должно быть здесь реки, никогда не было ее здесь. И когда пригляделся я внимательно, ужас сковал мои члены. Не река то была, а тело огромной хиссы, сползающей с горы, голову которой скрывали от меня камни. И далее увидел я, что с соседнего склона ползет навстречу ей вторая змея, столь же огромная.

С ужасом разглядывал я их. И когда одна из змей приблизилась, узрел я несколько языков чудовища: были они остры, как мечи, и гибки, как паутины хайра, и пробивала ими змея свой путь. Видел я, как перерубила она корень дерева, видел, как проглотила хриссу, выбежавшую на камень и застывшую неподвижно, словно приготовившую саму себя в жертву.

И, сойдясь в полулонге от меня, в глубине котловины, переплелись змеи и принялись ожесточенно биться. Тогда понял я, что эти хиссы — смертные враги друг другу. Наконец одна из них поднялась на своем хвосте так, что голова ее оказалась вровень со мной, укрывшимся высоко за камнями, и с ревом, от которого содрогнулась земля, пала, ударив клыками в спину противницы. Кровью окрасились камни вокруг них. Движения побежденной стали вялыми, и кровавое озеро постепенно заполнило котловину. А та, что победила, с шипением, подобным шуму обвала, поползла в мою сторону. И глаза мои закрылись от ужаса.

А когда я открыл их, увидел свою комнату, показавшуюся мне весьма милой и защищенной от всяческих бед. Долго не мог я перевести дыхания, и пришлось мне переодеться, ибо рубашка, в коей я спал, пропиталась потом.

И Павул видел сон, во всем подобный моему. Когда же я описал то место, где сам находился во время сна и маленький кедрос справа от меня, ветви которого были изогнуты, словно фигурка танцующего человека, Павул не менее моего был удивлен, ибо это же дерево он видел прямо перед собой. И значит, находились мы в своих видениях неподалеку друг от друга. Догадайся я повнимательней осмотреться, то мог бы увидеть Павула или того, чьими глазами смотрел Павул.

И спросил я тогда Павула, видел ли он в своих видениях самого себя или хотя бы части собственного тела, ощущал ли он себя человеком. Спросил же я потому, что сам в этом пока единственном видении себя человеком не ощущал. Я был иным, безликим, бестелесным наблюдателем. И Павул ответил мне подобным же образом: „Нет, себя я не видел никогда, и не было у меня желания оглядеть себя, даже мысли такой не возникало“. Впрочем, у него и здесь таких мыслей не возникает.

И еще сказал мне Павул, что помимо этих иные видения стали посещать его, смутные, словно скрытые опустившимся облаком, и пересказать эти видения он не мог, ибо воспоминания о них были еще более неясными.

Удивление же наших любезных гостей от такого странного совпадения было велико, и не могли они никак истолковать столь странный совместный сон. Однако Юл очень подробно расспрашивал об облике этих змей; казалось, что наши беседы о видениях навели его на некую мысль, высказать которую он не решался. Ксант же, впервые проявивший заинтересованность, пообещал отыскать мне одну, по его словам, интересную запись в своих свитках.

И я не раз спрашивал себя, что же означают наши сны. Что за земли открываем мы, обитая в них. Просвещенный Беорн Норнский считает, что есть три рода видений.

Видения первого рода, когда воображение, не покидая нашего тела, продолжает перекраивать, достраивать события, уже виденные ранее наяву. Исполнение таких снов возможно, и человек мудрый и рассудительный может истолковать их верно…

Видения второго рода, по его словам, связаны с состоянием самого сновидца. И если поднести к спящему человеку огонь, весьма вероятно, что увидит он пожар, а если рядом пролить воду — дождь или реку. Подобные сны не заслуживают особого внимания…

Сны же третьего рода связаны с путешествием духа, видящего их, в иные миры. Такие сны используют маги для достижения иного знания, и такие сны особым образом могут высветить перед сновидцем будущее…»

«Такие сны видит Павул… Такой сон сегодня видел и я…» — подумал Никит и продолжил:

«И сон, виденный мной, я отнес бы к третьему роду.

Кроме того, мудрейший Джиан-Поло Аэлльский полагает, что сновидец, узревший змею, имеет врага столь же сильного, сколь сильна виденная им змея…

Следуя же тому, что сон этот был в ночь полной, но начавшей убывать Моны и привиделся не одному мне, то если и несет он в себе тайную весть, то весть эта касается событий, должных произойти сегодня или завтра. Увижу ли я этих змей воочию, увижу ли врагов, и узнаю ли, что означает сия битва…»

Никит не хотел засыпать. Опасения, что сон снова перенесет его в иную жизнь, не приносящую ни радости, ни отдохновения, не оставляли его. И он выбрал третий мир, мир благородного Элиона, идущего к своей возлюбленной Норе, мир Элга, ищущего оружие против своей смерти.

«…Два стража встретили Элиона у входа в пещеру. Два стража, величественных, словно горы.

По восемь рук имели эти стражи, и головы тагов венчали их плечи, подобные склонам. Но не мог выпустить из рук чашу, накрытую красным шелком, благородный Элион, не мог и остановиться, чтобы оставить ее на камнях и взять меч. Да и меч его был иголочкой по сравнению со сверкающими унрасами тагоголовых…»