Владимир Коваленко - Крылья империи

Баглир молчал. Он был полностью согласен со своим покровителем. Но уверен — лафет лишь ничтожная часть неведомого целого. Настоящего, крупного и опасного заговора. И пока пружинящие рессоры пересчитывали окатанные тысячами колес булыжники, он тоже пересчитывал вытрепавшиеся из плотной ткани заговора нити.

Имелось: Вильбоа, который, оказывается, креатура Екатерины, — только что уничтожил самую боеспособную гвардейскую часть. В гвардии есть два вида частей — которые недавно сформированы из людей, привыкших служить и еще не развращенных, — назовем их молодой гвардией. И те, что от Петра Великого и Анны Ивановны, что двадцать лет прожили весело, в чести и безделье. Их назовем старой. Первые спокойно тянут лямку. Вторые — раздражены, что их, вольных мустангов, позапрягли в уставный воз.

Предположим, по индукции, — ниточка от Вильбоа идет на самый верх. Иначе, право, неинтересно. Сама Екатерина с гвардией заигрывает. Да что там заигрывает — любится. Раз. Император с ней постоянно собачится. Все, связанное с женой, вызывает у него раздражение. Два. Имеем: свара внутри императорской фамилии. Три.

Применим дедукцию — спустимся с престолов вниз. Итак, Гришка Орлов, царицын любовник, — измайловец. То есть старая гвардия. Раз. И он ей очень зачем-то нужен. Настолько, что Екатерина боится перепихнуться с кем-нибудь другим. Судя по слухам, прежде за ней такого не водилось. Два. Разгромленные конноартиллеристы — молодая гвардия. Три. Уже можно производить синтез, но чего-то не хватает. Есть! Император хочет отправить гвардию на войну — а в столичный гарнизон понемногу вводит армейские полки. Получается — столичный гарнизон четко раздернут на половинки.

Поехали снова вверх. Конноартиллеристы долго небоеспособными не будут. Если это не простая мелкая пакость, что сомнительно, то — скоро грянет. И активной стороной будут именно екатерининцы. И они боятся серьезного сопротивления — значит, ожидается не просто цареубийство, а военный переворот. И как же это будет выглядеть?

Баглир представил себе карту Петербурга. Василеостровский ромб, налево — Петроградская сторона, направо — Выборгская. Армейские части — полки Ингерманландский и Астраханский — стоят на острове. Две жирные красные кляксы: они за Петра. У них шефами его генерал-адъютанты, и если не обработали как надо личный состав — то на что они вообще годны? Вот, вокруг дворцов — Летнего, старого, деревянного Зимнего — и нового, растреллиевского — три синие кляксы: преображенцы, семеновцы, измайловцы. Еще одна клякса, синяя, — конногвардейцы. Эти самые изнеженные, а начальник у них теперь самый крутенький, дядя царя Георг-Людвиг. Так затянул гайки, что в случае чего будет растерзан. Конноартиллеристы — на ближайший месяц их можно не считать. Одна красная метка: друзья-кирасиры. До чего неприятно: кругом синё! Отношение сил: четыре полка к трем в пользу Екатерины. Но: армейцев на Васильевском можно блокировать, и очень легко. Например, взорвать мосты. Или поставить на каждом по батарее полевых пушек. У старой гвардии же есть полковая артиллерия. И тогда — четыре к одному.

Понятно, почему Петр все больше времени проводит за городом. В Петербурге он как в мышеловке!

Баглир мысленно изменил масштаб. Петербург превратился в синюю точку. А вот красная точка — голштинцы. Можно сказать, легион. Потому как на дивизию не тянут и имеют всё свое: конницу, артиллерию, пехоту. Их тысячи полторы, из них треть — новобранцы, совсем зеленые. Если принять, что кирасир в городе выбили, — Баглира пронял озноб, — но царь выбрался, — эти его не спасут. Любой гвардейский полк численно больше, чем вся голштинская армия. Окружные гарнизоны — на чью сторону встанут, неясно. Вероятно, примкнут к тому, кто будет сильнее, — то есть к Екатерине.

Неприятно.

Первым порывом было — бежать к царю. Или хоть к Миниху. Но Баглир быстро остыл. Доказательств не было. Царь или сам знает, или не убедишь. А за Минихом нет пока реальной силы. И он решил рассказать все своему полковому командиру.

Фон Фермойлен сперва назвал его измышления апокалипсическими вариациями. А потом созвал штаб. И поставил задачу — как спасти полк, не изменив присяге. Так возник своеобразный заговор против заговора.

Топографический отдел и колонновожатые получили задание разработать пути прорыва из города. Под предлогом будущего смотра оказалось возможным предельно занять солдат. При этом вводилась строжайшая экономия боезапаса — ожидалось, что истраченное на учение Вильбоа, пока еще сохраняющий свой пост, восполнить не поторопится.

Прошла неделя, другая. Все оставалось тихо. Только гвардейцы стали на непонятные деньги пить с армейскими офицерами, ругая новые порядки. Полк расслабился. Фон Фермойлен выразил Баглиру ерническую благодарность за своеобразное учение, которое по его инициативе было произведено.

Тут-то и началось.

Баглир сидел в полковой канцелярии и слушал очередной анекдот из жизни военных чиновников, когда возле расположения стали появляться странные полуобмундированные субъекты, кричащие, что император-де упал на охоте с коня и расшибся насмерть. И что теперь — Екатерина. Солдаты слушали.

Баглир выскочил на крыльцо — и чуть не врезался в подполковника.

— Ты был прав, Михаил Петрович, — заметил тот невозмутимо, будто проиграл спор о завтрашней погоде. — Надо послать к государю, он в Ораниенбауме. Ты легче всех, у тебя, извини, стать гусарская. Бери свою Искорку — и вперед!

Только сначала надо было выйти.

Полк был построен, и фон Фермойлен что-то говорил убедительное про присягу, про цесаревича Павла. Это придумал один из штабных. Мол, законный наследник-то — Павел. Вот и неслось по рядам кирасир: «Верно говорит. Пехтура под водку про Павлика-то и забыла! Того и гляди, вздыбачат на нас немку ангальтскую. Командир сам немец, а понимает… Ну не робей! Грудью подайся, не хнычь, равняйся!»

Снаружи еще кричали: «Вяжи офицерей — немчуру», — когда в раздавшиеся створки ворот с аляповато намалеванными орлами, украсившими собой вход во время подготовки к мнимому смотру, хлынула тяжелая кавалерия — выряженная как на парад. Редкое петербургское солнце сияло на нагрудниках, вились конские хвосты на римских шлемах.

Беспорядочную пехоту попросту раздвинуло. Палаши разом поднялись, опустились — поднялись снова багряными. Внизу, под копытами, чавкало зазевавшееся кровавое месиво, бывшее некогда людьми. Не всегда врагами — но всегда зазевавшимися. Шли бойко, квартал за кварталом, выворачивались проходными дворами, минуя организованные заслоны, а неорганизованные препятствия рубя — будь то люди или животные, солдаты или обыватели, без всякой разницы. Навстречу вылетела лава — конногвардейцы. Старые синие мундиры — длиной едва не до щиколоток — распахнуты, париков нет — зато в руках сабли. Впереди — знакомые лица. Хитрово, Потемкин, Ласунский, Ржевский… В одних кабаках пили, били друг другу морды… С разбега схлестнулись — и пошло. Кирасирам повезло, кони неприятелей шарахнулись от Баглира. Фермойлен развалил Ласунского наискось, срубив с головой плечо и руку с саблей. Конногвардейцы быстро опомнились. Их клинки все чаще звякали о панцири кирасир, царапая двуглавые гербы. Но броня спасала не всех — и тонкая белая замша кирасирских мундиров покрывалась алым. Разгон был потерян. Всадники стояли и рубились.