Ольга Голутвина - Крылья распахнуть!

Все притихли. В сарае словно повеяло ледяным ветром.

Не смутился только Дик Бенц.

— Ну, мои кишки пока при мне, — легкомысленно заявил он. — И еще посмотрим, кто доберется до чьего брюха.

«Мальчишка! — взвыл про себя Отец. — Ему только деревянной шпагой бурьян рубить, в войну играть!»

А Бенц дожевал остатки угощения и ловко, не опираясь на руки, встал.

— Словом, там поглядим, — подвел он итог разговору. — Сначала надо узнать побольше… Сгоняй, юнга, за водой, умыться бы перед сном…

Паренек вскочил на ноги и браво отозвался, как положено леташу, получившему приказ:

— Да, капитан!

— Тащи сразу два ведра, умыться все захотят, — уточнил Отец, который знал, что Олуху приказ надо растолковывать (с парнишки станется приволочь кружку воды).

Обернулся Олух мигом. Он приладил себе на плечи на манер коромысла какой-то шест, приволок на нем два больших ведра и просиял от похвалы.

Но и двух ведер не хватило. Первыми мылись — по чину — капитан, погонщик и боцман. На Хаансе вода закончилась.

— Волоки еще! — велел Райсул.

Юнга весело приладил на шест пустые ведра, поднял шест на плечи и кинулся бежать — но тут нога его поехала по мокрой земле. Олух потерял равновесие, дернулся, чтобы не упасть. От резкого движения шест крутанулся, с конца его сорвалось ведро и полетело в капитана, стоящего у стены сарая. Бенц шарахнулся в сторону, и ведро врезалось в стену — точно в то место, где он только что стоял.

Олух захлопал глазами, соображая, что же он натворил. Команда подобралась, напряглась.

Капитан спокойно поднял ведро, бегло взглянул: цело ли?

— Плохо метишь, — сказал он ровно. — Промахнулся.

Юнга заметался взглядом по сторонам: куда удрать? Но не посмел кинуться наутек. Упал на колени прямо в грязь, закрыл голову руками.

Погонщик шагнул ближе:

— Сударь, уж простите мальца. Он худого не хотел, просто поскользнулся…

И замолчал под взором капитана. Старик не ожидал, что веселый юноша Дик Бенц может глядеть так сурово и тяжело.

Команда придвинулась ближе, каждый готов был вмешаться… нет, на капитана руку поднять немыслимо, но вот самому под удар сунуться, мальчишку прикрыть…

Капитан перевел взгляд на юнгу:

— А ну, встать, живо…

Он не крикнул, но тон был такой, что мальчишка разом поднялся на ноги, будто его дернули за шиворот.

— Не сметь больше на коленях стоять! Никогда! — Капитан говорил негромко, но вокруг него словно полыхали незримые молнии. — Ты небоход. Ты на землю сверху вниз глядел, тебе облака под сапоги стелились. Тебе нельзя ни у кого в ногах валяться — понял, леташ?

Юнга закивал, не в силах вымолвить ни слова.

— Как тебя зовут? — спросил Дик Бенц обычным голосом. Склонив голову набок, он разглядывал юнгу так, словно видел его впервые.

— О… Олух, — выдавил из себя мальчишка.

— Это прозвище, а имя?

Юнга застыл с разинутым ртом.

Бенц обернулся к погонщику. Старик развел руками: мол, чего нет, того нет…

— Худо, — вздохнул Дик. — Прозвище есть у любого леташа, но имя… это так важно для человека…

Как наяву, услышал Бенц неспешный голос деда:

«Имена определенно влияют на судьбу. Вот меня зовут Бенетус: спокойное, мягкое имя, его носил некогда король Бенетус Мудрый. Имя для рассудительного, уравновешенного человека, книжника и философа… Ну, почему я позволил жене самой выбрать имена детям! Она назвала сына Рейнардом. Как знаменитого разбойника Рейнарда Худи, про которого бродяги и бездельники поют в трактирах баллады… Вот и вырос головорез! Подался в наемники. А может, и в разбойники, откуда мне знать… А дочку назвала Мирандой. Как ту сказочную принцессу, что на хрустальной колеснице летала из страны в страну и всех пленяла своей красотой. Вот теперь она и порхает… пленяет галерку и партер… Нет уж, внуку я дал имя сам! Человек с таким именем всегда будет знать свое место и не потянется за несбыточными мечтами. Самое короткое имя, какое я знаю. Даже уменьшительное — Дикки — в два раза длиннее…»

И свой детский голосишко, звенящий яростью:

«Я излуплю любого, кто посмеет назвать меня Дикки!»

Мальчуган знал, что имя Дик похоже на звук стрелы, сорвавшейся с тетивы арбалета. Или на крик потревоженной таумекланской птицы. Или на первый, пробный удар шпагой о шпагу противника.

Но деду этого было не понять…

Дик заговорил спокойно и властно:

— Слушай и запоминай на всю жизнь. С этого мгновения тебя зовут Рейни. Запомнил? Рейни. И назван ты не в честь какого-нибудь хрена огородного, а в честь Рейнарда Бенца, лучшего на свете фехтовальщика, задиры и буяна. Он проткнул своею верной шпагой — вот этой, что сейчас у меня на поясе! — больше мерзавцев, чем ты месяцев живешь на свете, и смог бы даже демона загнать под стол. Но Рейнардом я тебя звать не буду, это еще надо заслужить. Понял, Рейни?

Юнга понял. Достаточно было взглянуть на его широченную, от уха до уха, улыбку. И на сияющие синие глазищи, которыми он уставился на Бенца так, словно перед ним стоял не капитан, а кто-то из четверки Старших богов.

— Отвечай как положено!

— Да, капитан!

— Ну, раз понял, так бегом за водой!

Дик Бенц обернулся, обвел взглядом безмолвно взиравшую на него команду:

— А вам всем тут что — бродячий цирк? Давайте-ка к хозяину за матрасами. Да выбейте их как следует.

Команда повиновалась сразу и без единого слова.

Только Лита задержалась.

— Капитан, — спросила она смущенно, — вы ни о чем не хотите меня спросить?

— Нет, сеорета. Все, что вы захотите, вы расскажете мне сами.

— Вот сейчас и расскажу. Как вы хотите — коротко, в двух словах? Или всё, чтобы вы могли понять, почему я вынуждена была отказаться от судьбы, уготованной мне моим рождением?

— Я с благодарностью выслушаю любые подробности, которые вы решитесь мне доверить.

— Ну что ж… В углу двора лежат бревна, давайте там присядем: рассказ будет долгим. Вы не удивились, когда я сказала, что получала три с половиной золотых в месяц?

— Я не удивился. Я обрадовался. Так обрадовался, что сам себе не верю. Сеорета, неужели в моем экипаже — погодник?

— Не называйте меня сеоретой… Да, я действительно маг-погодник.

2

— Брось плакать, слушай, прекрати,

Кончай реветь — а там уж

Изволь, как велено, пойти

За лорда Фрэнка замуж.

— Вы помните, сударь, что я жила в Белле-Флори в доме моего дядюшки Антанио. Других родственников у меня не было, после смерти родителей я не унаследовала почти ничего. Дядюшка, человек одинокий и великодушный, принял на себя заботы об осиротевшей племяннице. Сначала он просто передал меня на попечение гувернантки и двух служанок и беседовал со мной лишь за столом: коротко расспрашивал о моих успехах в учебе. Да и о чем бы ректору Королевской академии, известному ученому и в прошлом бывалому небоходу, разговаривать с девчонкой-подростком? Что у нас было общего, что нас связывало, кроме фамилии?