Мизанабим - Дарья Райнер

вовсе стынь придёт: чужая, не госпитальная, подбирается всегда снаружи, с моря, заглядывает в окна и дверные щели. У неё нет человеческой формы, только голод и дыхание зимы, щекочущее кожу.

Ёршик ложится, укрываясь шерстяным одеялом.

– Не стой, – говорит он Соне, когда тот появляется у окна. В солдатской одёжке, с рукой на перевязи, коротко стрижеными волосами и болью. Эта боль течёт из него, как кровь из тела, пока то не остыло. Ёршик знает. Хотел бы не знать, да вот как…

– Спокойной ночи, – добавляет он и на какое-то время засыпает.

Чтобы проснуться от голоса Умбры.

☽ ⚓ ☾

– Ну, ты чего подскочил? – Она мягко улыбается.

– Ты вернулась?

Он смотрит недоверчиво, не спешит вылезать из кровати, моргает спросонья.

Она смеётся.

– Ты вернулась! – Они обнимаются. Умбра пахнет землёй и травами. Горько и сладко. Это она.

– Я тоже соскучилась.

– Где ты была?!

– У врага. Потом у друга. Это… сложно. Враз не объяснишь.

– А остальные? Они тебя видели?

– Скат видел, – она задумчиво отводит взгляд, – другие ещё нет.

– Так пойдём скорее! – Он тянет Умбру за руку, но та почему-то замирает. Утренние сумерки очерчивают лицо: глаза больные, страшные, с болячками, как у Сони. Губы потрескались, щёки запали.

– Ты…

– Это пройдёт, – утешает она, – скоро. И я вернусь насовсем. После первого снега.

Звон. В Уделе Боли бьют колокола. Ёршик понимает, что всё это время находился не в крепости – в приюте, и скоро явится брат Равен, заставит идти на заутреню.

Он выбегает в коридор, но почему-то направляется не к лестнице, а направо. Там нет прохода – только крепостные дебри. Западное крыло.

☽ ⚓ ☾

Сон обрывается резко. Холодом и тишиной. Ёршик не знает, как умудрился уйти на десятки шагов от спальни и почему очнулся только теперь, уперевшись ладошкой в стену. Он никогда раньше не ходил во сне. Рассветные братья лечили «лунную одержимость» молитвами и купанием в освящённой воде, если кто-то из послушников заболевал. Это было странное чувство: он видел Умбру так живо, чувствовал запах, объятия, а потом всё рассыпалось.

Ёршик оглядывается. Коридор пуст.

Но что-то привело его сюда: он доверял Крепости. У неё была своя воля – как и у скованных.

Другое дело, что в одиночку страшно бродить в темноте. Он всем спешил доказать, что не маленький, а на деле… Сложно. Хочется повернуть вспять и укрыться под одеялом, пусть даже в компании скорбного Сони.

Он опускает пальцы на ручку двери. Медлит. Будить Сома после того, что было между ними, – последнее дело. Можно Карпа позвать, с ним не бывает страшно. О его болтливость всё разбивается, как волны о скалистый берег. Он утверждает, что скованных не видел ни разу. Толстокожий, как великан из Умбриной сказки.

Но нет, Карп всё испортит.

Горчак – тоже. Он и дверь на ночь запирает. Стучать – значит перебудить весь этаж.

Справится сам.

Он хватает ртом воздух, делая глубокий вдох, и поворачивает ручку. В нос ударяет запах пыли, сырого дерева и ветоши. Дверь не заперта, потому что ключи Сома к ней не подходят. Граница между Западным и Восточным крылом пролегает чуть дальше. Ёршик шагает вперёд. Шуршит стружка под ногами. Здесь остался мусор, потому что братья махнули рукой: зачем делать лишнюю работу?..

Нежилая часть госпиталя была огромной. Десятки палат, больших – на шесть или восемь человек – и двухместных; операционные комнаты и процедурные; подсобные помещения; столовая и огромные подвалы, будто под Крепостью лежала вторая, подземная, – всё это пустовало.

Ёршик поводит плечами.

Сквозняки здесь гуляют свободно. Окна треснуты, щели никто не замазывает. На стенах – водяные разводы, оставшиеся с позапрошлых зим. Крыша протекает.

Он выходит на лестницу, ведущую в главный корпус. За ним следует Улыбака. Мелькает тенью в окнах и пропадает, стоит оглянуться. Его оскал отражается в большом металлическом стенде на первом этаже, где раньше был приёмный покой. Главный вход в Крепость забит для надёжности досками, чтобы никто не мог проникнуть сюда ночью, пока братья спят. На окнах красуются решётки. Остаётся чердак, но туда, к счастью, залетают лишь голуби да ласточки по весне.

Ёршик замирает. Высокий силуэт приближается к стенду.

Офицер бледен и прям. Такой выправке позавидует кто угодно.

Ёршик сглатывает. Впервые он может разглядеть его вблизи. Светлые волосы с проседью на висках гладко зачёсаны; тяжёлый подбородок выдвинут вперёд. Кожа не тронута гнилью, только на месте глаз – бездонные провалы. И дыра на мундире, сквозь которую видны обломки рёбер.

Офицер приближается, чеканя шаг. Скованные не издают звуков, но Ёршику кажется, что воздух дрожит. Не даёт ему сдвинуться с места, запечатывает, как мушку в медовом сиропе.

«Зачем?» – спрашивает он, не решаясь произнести вопрос вслух.

Из тени выступает Соня, а вместе с ним пять или шесть пациентов и один доктор в перепачканном кровью халате. Улыбака скользит, видимый лишь краем глаза. Отчего-то Ёршику кажется, что снаружи беззвучно воет Костегрыз и вылезает из колодца плеснявка.

«Что происходит?»

«Ч-у-ж-а-я», – появляются на стенде буквы. Будто пальцем выводят на запотевшей поверхности, хотя никто из скованных не двигается с места. Одни качаются, как маятники, другие смотрят в пустоту.

Под взглядом офицера внутри всё съёживается, замирает.

– Нура? – вырывается вслух. – Она ведь не опасна? Она хорошая.

Кого он пытается убедить? Себя или их? Ёршик впервые видит, чтобы скованные собирались в одном месте. Что-то заставило их, позвало…

«П-р-о-ч-ь».

Ёршик пятится, не понимая, кому предназначен приказ. Офицер решительно шагает навстречу. Брови сдвинуты, лицо напряжено, будто он силится сказать что-то ещё, но не хватает сил. Вместо этого достаёт из груди небьющееся сердце и сжимает в пальцах. Крови нет, но Ёршик вскрикивает.

«ПРОЧЬ!»

Теперь это не буквы на стенде, а голоса скованных – единодушный хор, который заставляет Ёршика ожить и сорваться с места. Он взбегает по лестнице, вновь минует знакомый коридор. Вместо того чтобы вернуться в спальню, без стука врывается в комнату Никсы. Пусто.

За окном светает.

Шум заставляет выглянуть наружу. За оградой качаются огни: не просто болотный мираж, а фонари. Люди. Совсем близко!

Ёршик будит остальных, стучит в двери спален и скатывается по перилам вниз. В кухне горит лампа. Оказывается, кто-то уже не спит.

– Видал, что там? – выпаливает он, сталкиваясь с Карпом в дверях.

– Гиены.

– Много, – у Ёршика взгляд лихорадочно бегает, находит Никсу, что вжалась в стенку позади Карпа. Глаза широко раскрыты: в них плещется страх неизвестности.

– Остальные?

– Уже.

По лестнице топают Сом и Горчак.

Им не хватит времени на сборы.