Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам
Свеча почти догорела, когда Маати наконец понял, что не уснет. За стенами склада уже пели птицы, встречая невидимый рассвет, но старого поэта не радовали их голоса. Он зажег новую свечу, сел на стертые каменные ступеньки и поставил на колени деревянную шкатулку. В ней хранились его сокровища. Правда, их было всего-то два. Первое – рисунок, что Маати сделал по памяти. Портрет Найита Чокави, его приемного сына. Мальчика, которого Ота – великое исключение из правил – зачал в Сарайкете и погубил в Мати. Второе – книжечка в черном кожаном переплете.
Поэт открыл ее и прищурился. Когда он брал в руки эту книгу, сразу вспоминалась другая, коричневая – подарок Хешая-кво и Бессемянного. Да уж, Хешай и писал разборчивей, и мысли свои выражал куда лучше.
Я, Маати Ваупатай – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое. Поскольку старые книги утеряны, я буду записывать сюда все, что знаю о грамматике и формах мысли, посредством которых возможно пленить андата, облекая тем самым отвлеченное понятие в плоть. Помимо того, я буду говорить о своей великой ошибке, от которой теперь страдает мир.
Он рассеянно листал страницы, иногда вчитывался, заметив какое-нибудь особенно удачное выражение, обдумывал, как получше изобразить схему или переделать не совсем точную метафору. Видел с трудом, но все-таки мог разобрать написанное, а если строчки плыли, просто вспоминал, что там было. Начались пустые страницы. И это все? Ему казалось, он написал больше. Маати так и остался сидеть на ступенях, поглаживая лист; бумага сухо шуршала, словно он водил пальцами по чьей-то ладони. Он еще столько хотел сказать, столько всего успел передумать. Часто после хорошей лекции приходил сюда окрыленный, готовый писать следующую главу. Иногда воодушевления хватало надолго и он успевал что-то сделать, иногда – нет.
Жаль умереть, не закончив свой труд, подумал он и захлопнул книгу.
Тут нужна была настоящая школа, а школе нужен был учитель, но Маати всего не успевал. Не успевал давать уроки, и работать над книгой, и прятаться по темным углам, точно преступник. Было бы ему зим пятьдесят, а лучше сорок, он бы еще попробовал… А тут еще безумный план Оты! Из-за него время стало еще дороже.
– Маати-тя?
Старый поэт удивленно моргнул. По ступеням осторожно спустилась Вандзит. Маати спрятал книгу в шкатулку и сложил руки в позе приветствия.
– Дверь была не заперта, – объяснила девушка. – Я испугалась, не случилось ли чего.
– Не случилось. – Маати встал и начал тяжело подниматься по ступеням. – Просто я вчера про нее забыл. Старик еще больше состарился, вот и все.
Она приняла позу, выражавшую и согласие, и отрицание. Похоже, девушка не спала всю ночь. Наверное, у него под глазами были такие же темные круги. Ноздри пощекотал аромат жареных яиц и мяса. На поясе Вандзит висела лакированная коробочка.
– Ага, – сказал он. – Это именно то, о чем я подумал?
Девушка улыбнулась. Она делала это нечасто, а ведь улыбка у нее была такая милая. Взбитые яйца дымились яркими оранжевыми брусочками, мясо получилось очень вкусным и сочным. Вандзит сидела рядом с учителем в гулкой тишине пустого склада. В окошки лился утренний свет – сначала голубоватый, потом желтый и золотой. Говорили о всяких мелочах – о постоялом дворе, где она жила, о том, как плохо, что глаза подводят, о достоинствах этого склада по сравнению с другими. Вандзит задавала поэту вопросы, что пришли ей на ум после вчерашнего урока: как разные формы бытия соотносятся со временем, чем отличается природа числа от природы яблока или человека – ребенка, к примеру.
Маати сам не заметил, как начал рассказывать ей об андатах, о поэтах, о своей жизни в селении дая-кво и даже в школе. Вандзит сидела тихо, не сводя с него глаз, и пила слова, как воду.
Ей и шести зим не было, когда родные погибли. Гальты зарубили их всех: мать и отца, младшую сестру и двух старших братьев. Может, боль и притупилась, однако не прошла. Старый поэт видел, что Вандзит, пусть робко, но тянется к нему и другим женщинам в надежде обрести новую семью. Наверное, вот так она сидела бы у ног своего отца и слушала его, затаив дыхание. Если бы Найит был жив, он тоже ловил бы каждое слово Маати. Они с Вандзит оба потеряли тех, кто был дороже всего на свете, оба истосковались по человеческому теплу. Это их и объединяло.
К полудню, когда пришли остальные, Маати уже знал, что делать. Он думал и сомневался целую ночь; теперь все было решено. Как только Эя ступила на порог, он отозвал ее в сторону.
– Без тебя не обойтись, – начал Маати. – Нам потребуется еда, одежда и все, что нужно для хозяйства. Сколько ты сможешь утащить из кладовых? Еще неплохо бы найти верного слугу или раба…
– Таких здесь нет. Однако сейчас при дворе суета и переполох. В Нантани половина придворных скорее откусит себе язык, чем окажет гостеприимство гальтам. А другая половина в лепешку расшибется, лишь бы попасть в Сарайкет быстрее прочих. Пропажу двух-трех телег с припасами никто и не заметит.
Маати задумчиво кивнул. Эя изобразила позу вопроса.
– У нас будет школа, и я знаю, где ее устроить. Рук много, и место мы приведем в порядок быстро. Осталось только пригласить учителя.
– У нас уже есть один, Маати-кя.
Поэт не ответил. Эя внимательно посмотрела на него и опустила глаза.
– Семай? – спросила она.
– Кроме нас двоих, поэтов больше не осталось. А из тех, кто владел андатом, Семай и вовсе единственный. Он может сделать гораздо больше, чем я.
– Я думала, вы поссорились.
– У меня сложные отношения с его женой, – скривился Маати. – Однако иного выхода нет. Мы на всякий случай условились, как найти друг друга. Надеюсь, он, в отличие от меня, сдержал обещание.
– Я поеду с тобой.
– Нет. – Маати положил руку ей на плечо. – Кто же тогда все подготовит к нашему приезду? Есть одно место, я нарисую тебе карту. В войну там побывали гальты, убили всех, но даже если они бросали тела в колодцы, вода уже очистилась. Это в стороне от большого тракта между Патаем и Нантани…
– Та самая школа? – спросила Эя.
– Да. Она стоит вдалеке от больших дорог, в ней бывали поэты. Возможно, там что-нибудь сохранилось – книги, свитки, надписи на стенах, которых не заметили гальты, будь они дважды прокляты. А главное, там все началось. Там же и
