Приключения Благородного Дика. Люди и драконы - Елена Владимировна Крыжановская
Воинственность трактирщика набегала волнами, как морской прилив. Сейчас она снова схлынула.
— Они уже сделали выбор, — грустно сказал житель Пальмира. — Вчера. Неделю назад троих из братства арестовали прямо на пороге трактира. Не моего, соседнего. Среди них есть мальчик не намного старше тебя, а по виду такой же. Вчера их приговорили к смерти. Никто не возразил.
— Не понимаю…Дальше! Думал, если море — часть дороги, здесь немало людей из братства…
— Так и есть. Одних трактиров только в порту — десяток. В каждой команде каждого корабля, даже на королевских, непременно есть хоть один рыцарь или бродяга из наших. Сопровождают торговцев в опасных путешествиях… в общем, все заняты делом. Пальмир, вообще-то, вольный город мы не участвуем в войне. Формально не участвуем. Но, чтобы доказать, что мы не помогаем противникам союза наших королевств, и не стать осажденным городом, мы должны выполнять общие указы, принятые по всем союзным территориям, которые ведут войну. То есть, выдавать мятежников, подавлять восстания, отказывать от порта восточным кораблям, не продавать им еду и воду. И прочее, и прочее…
Некоторые возражали. Приморские города если не полностью принадлежат Братству Дороги, то, по крайней мере, считаются свободной территорией. Считались… Мы не вмешиваемся в ход войны силой оружия, но имеем право оказывать помощь кому пожелаем. Не дать пополнить запас пресной воды и обрекать людей на смерть от жажды это уж слишком, на чьей бы стороне те ни сражались! Что мне за дело до королевских ссор⁈ — трактирщик снова возвысил голос, и снова сник, понимая, что никто, кроме Дика, его здесь не услышит. Зачем кричать?
— Так говорили многие. Люди их слушали и соглашались. Потом на них доносили. Арест, осуждение за подстрекательство, изгнание… Потом стали говорить только шепотом, без посторонних ушей. Потом молча, тайком нарушали законы военного союза, если они шли против законов совести и милосердия.
Но вот весной, только промчались ураганы и можно стало выйти в море хоть ненадолго, в прибрежное плавание, — с первым корабликом здесь появились трое. Двое мужчин и мальчик. Ю гген его зовут. Ю га. Все называли «Юнга», — трактирщик не удержался от улыбки, вспомнив его. И тут же помрачнел. — Вольные бродяги в морской одежде. Без денег, без оружия. Они смотрели на всё глазами свободных людей и называли вещи истинными именами, как подобает тем, кто ясно видит всё вокруг. Они вернули нам наше достоинство, мы снова почувствовали себя людьми, которые имеют право сказать «нет», когда им предлагают подлость.
Что делают моряки, сходя на берег? Идут в трактир. Толкаются на площади. Гуляют по вечерним улицам и набережной. Рассказывают всем желающим, где бывали, что видели, ищут случайную работу поближе к порту, пока их снова кто-то не позовет в море… Эти делали то же самое. На них оглядывались девушки, за ними ходила толпа, желая послушать о дальних странах.
А слышали мы о себе. Какие мы стали. В трактирах всё реже во время таких разговоров звучал смех и стучали кружки. Всем было стыдно, что мы позволили чужим властям превратить себя в послушных молчунов. Два месяца нам казалось, что жизнь стала прежней, что мы свободны, и Пальмир — вольный приморский город! Только, даже когда веселились, всех холодило тягостное чувство страха. Мы боялись за них. Вздрагивали от каждой запрещенной мысли, которые они высказывали очень легко. Кому же придет в голову, что назвать войну бедствием или чудовищем, пожирающим мирных людей, государственная измена! А мы это знали. И дрожали. И больше слушали и кивали, чем сами осмеливались говорить.
Мы каждый день боялись, что сегодня они не появятся. Но слышали веселый свист, от которого на мысе гас маяк, взвивалась в воздух туча чаек, всё просыпалось, наши дети смеялись, выходя на улицу, и с завистью встречали Юнгу, которому не надо идти в школу. Но иногда он шел с ними, а иногда учителя вели своих учеников в порт, учиться жизни. В обед хоть в «Чайке», хоть в моей «Пальмовой бочке», хоть в «Зеленых досках» появлялись люди, которые говорили: «Сейчас они придут», — как сообщают о приближении кораблей. И всем казалось, что сейчас наступит праздник. А люди всего лишь приходили обедать после работы в доках или на горе; там крутые улочки, всегда нужна помощь грузчиков.
Мы говорили и говорили о самых обычных вещах, о жизни и смерти. Нам никогда не надоедало, как детям не надоедает одна и та же сказка. По вечерам устраивали гуляния. И снова появлялся Юнга, который неизвестно где носился целый день, но видно, проводил это время нескучно. Все семьи собирались вместе и шли на площадь. Нам казалось, мы празднуем окончание долгой зимы и всё никак не можем наглядеться на солнце и согреться. Как будто снова мир, снова весна и скоро начнется настоящий морской сезон… На самом деле все боялись думать о будущем, даже о завтра. Потому что завтра они могли не прийти.
Трактирщик замолчал. Дик сказал: «Дальше», — но хозяин «Пальмовой бочки» не сразу вернулся к настоящему моменту из мыслей и воспоминаний, где ему хотелось задержаться как можно дольше.
— На них донесли. Каждое слово их — вне закона, как и всё то, что я говорил сейчас. Их не могли арестовать два месяца только потому, что нашим городским советом не запрещена свобода речей и мыслей. Стража, даже когда видит, что союзные постановления нарушены, но никто в городе не жалуется на это, не должна бить тревогу. Так же они молчали, когда один за другим наши старинные обычаи гостеприимства, всё чем живем мы и что любим, оказывались под запретом. Никто не жаловался. Боялся первым вылететь из города или попасть в тюрьму или под плеть. Но это ещё ладно… А за пределами города — война, все знают. Там нас никто не защитит. Поймают как вражеских шпионов, без разговоров отправят туда, откуда не возвращаются.
А с ними, наоборот, весь город боялся, что донесут. Каждый день жили как последний. И донесли, даже не сомневайся.
— Кто? — тяжело спросил Дик, желая познакомиться с этим человеком лично.
— Не знаю. Никто не знает. Поэтому, думаю, никто. Шпики записывали каждое их слово, но именно потому, что гвардия, полиция, ее гражданские помощники и сыщики служат охране порядка, они не могут сами разбудить закон. Он спит, пока не скажет слово кто-то из «вольных граждан». Не думаю, чтобы такой нашелся. Из наших,
