Судьба бастарда - Евгений Владимирович Панов

Когда это случалось при посторонних, кто-то улыбался, списывая оговорку на старческие причуды или на чрезмерную материнскую любовь.

После рождения нашего сына всё стало ещё проще.

Мама называла меня Эрвином с такой нежностью, что никто не придавал этому значения.

– Эрвин, посмотри, как он улыбается, точно как ты в детстве! – говорила она, глядя на внука, словно видя во мне одновременно и сына, и отражение прошлого.

Для окружающих её слова звучали как проявление особой привязанности к малышу. Никто не задавал лишних вопросов, ведь что может быть трогательнее любви бабушки к внуку?

Но для нас это было больше, чем просто имя. В каждом «Эрвин» звучала память. Связь, которую невозможно было разорвать указами, новыми фамилиями и титулами. Тайна, укрытая за официальными документами и громкими титулами, жила в простых, будничных словах, где прошлое и настоящее переплетались в единый, неразрывный узел.

И когда мама брала сына на руки, я видел: для неё я всегда буду Эрвином. А для него я стану тем, кем должен быть – отцом. Независимо от имени.

Во дворце жить мы не захотели. Его мраморные колонны и высокие своды хранили слишком много теней прошлого – эхо голосов, воспоминания о приёмах, церемониях и том холодном величии, которое больше не имело для нас значения. Мы хотели другой жизни, свободной от духа официоза и имперской тяжести, что витала в каждом коридоре.

За годы войны на счетах скопились огромные суммы – отчисления за патенты росли с каждым месяцем. Армия закупала наши печи и полевые кухни в невообразимых количествах, и даже когда пушки замолчали, спрос на них не иссяк.

Мы купили прекрасное имение неподалёку от столицы. Дом стоял на возвышенности, откуда открывался вид на бескрайние луга и рощи, окутанные лёгким утренним туманом. В воздухе витал аромат цветущих садов, а лёгкий ветер приносил прохладу от близлежащей реки. Имение было одновременно величественным и уютным – здесь хотелось дышать полной грудью, не думая о войне и политике.

А во дворце теперь разместился интернат для сирот войны. Мы не хотели, чтобы это здание оставалось мёртвым памятником прошлому. Пусть стены, когда-то наполненные роскошью, теперь станут домом для тех, кто потерял всё. Интернат стал местом, где дети могли жить, расти и учиться, окружённые заботой и вниманием. Мы позаботились, чтобы они получали лучшее образование, открывающее для них все дороги в жизни.

Восстановленный Фонд Вайсбергов взял на себя полное финансирование. Это было не благотворительностью – скорее, актом справедливости. Война забрала у этих детей семьи, а мы хотели вернуть им хотя бы будущее.

Президентом попечительского совета интерната стала Лиза. К тому времени у неё уже родились очаровательные близнецы – два солнечных лучика, которые наполняли её жизнь новым смыслом. Лиза словно расцвела, находя в работе с детьми ту самую миссию, которой не хватало её душе.

– Знаешь, Виктор, – как-то сказала она мне, разглядывая рисунки воспитанников, – может, мы не можем изменить прошлое, но можем сделать так, чтобы у этих детей было будущее.

В её глазах отражалась та самая сила, которая меняет мир не громкими речами, а простыми, но важными делами. Так дворец Вайсбергов стал домом для тех, кто нуждался в нём больше всего.

А наше имение – домом для нас, где звучал смех дочки и сына, где ветер шептал в кронах деревьев, и где мы наконец обрели то, о чём мечтали больше всего – простое, тёплое счастье.

Вечер в нашем доме наполнялся мягким золотым светом. Закат медленно опускался за линию горизонта, окрашивая небо в тёплые оттенки янтаря, розового и лавандового. Лёгкий ветерок колыхал занавески, принося с собой аромат цветущих садов и свежесть наступающей ночи.

– Милый, скоро начнут собираться гости. Пора идти их встречать, – на балкон вышла Софи, её голос прозвучал мягко, словно напоминание о реальности среди этой сказочной тишины.

Я обернулся, увидев, как солнечные лучи играют в её волосах, придавая им оттенок расплавленного золота.

– Да, иду, дорогая. Посмотри, какая красота, – я кивнул в сторону заходящего солнца, не в силах оторвать взгляд от величия этого момента.

Софи подошла ближе, её шаги были лёгкими, почти невесомыми. Она обняла меня за талию, и её прикосновение было таким же тёплым и естественным, как дыхание вечернего ветра.

– И правда красиво, – произнесла она, прислонившись щекой к моему плечу.

Мы замерли, утопая в этом мгновении. Мир вокруг перестал существовать – только мы, тишина, нарушаемая лёгким шорохом листвы, и небо, медленно угасающее в закатных красках.

И тут на балкон, словно два маленьких вихря, вбежали дети.

Смех, радостные крики и быстрые шаги заполнили пространство. Они облепили нас, обвивая своими тёплыми ручками, словно хотели стать частью этого мгновения, сделать его ещё более полным.

Я наклонился, чтобы прижать их к себе, ощущая, как бьются маленькие сердечки, полные жизни и счастья. Софи рассмеялась, её смех прозвучал, как музыка, дополняя симфонию этого вечера.

Мы стояли, обнявшись всей семьёй, наслаждаясь тем редким и драгоценным чувством единения, которое может быть только между самыми близкими и родными людьми. В этом простом мгновении была заключена вся суть счастья.

Заходящее солнце, словно понимая важность момента, послало нам свои последние тёплые лучи.

Оно обнимало нас мягким золотым светом, словно говоря: «Всё будет хорошо. Живите, любите и помните – настоящее счастье здесь и сейчас. Оно с теми, кого мы любим, и кто любит нас».

Примечания

1

 Музыка Н. Богословский, слова В. Агатов