Андре Олдмен - Древо миров

— Ну, явились наконец, — сказал он с сильной одышкой, — соль у нас почти кончилась… Приветствую тебя, вождь ругорумов храбрых, скорблю о кончине батюшки твоего, Великого Таркиная, блюдшего… блюю… словом, соблюдающего договоры. А это кто с тобой?

— Мой брат Ярл и чужеземец по имени Дагеклан Железная Рука, — коротко объяснил Мидгар, усаживаясь без дальнейших церемоний между Мажиком и его супругой.

— Здорова ли ты, мать? — спросил он женщину без особого интереса.

— Я всегда здорова, — отвечала Налла, тонко улыбаясь, словно поверяла известную лишь им двоим тайну. — А твой братец очень мил, скажу без ревности, если он вышел в свою родительницу: ибо уже почти успела забыть сильнотелого Таркиная. Тебе следовало привести брата раньше, но вы, руги, так нелюдимы…

— Ты знаешь, что обычай запрещает людям нашего племени посещать Город. Таркинай делал исключение лишь для меня, ибо я знаком с вашими обычаями и всегда выполнял роль посредника. Но сегодня, когда судьба возложила на мои плечи бремя власти, я решил представить вам Ярла. Отныне он будет нашим посланником.

— Очень рада, — улыбнулась Налла, не сводя томного взгляда с насупившегося младшего сына своего бывшего мужа.

— Позволь также чужеземцу занять место подле тебя, — продолжал Лисий Хвост, — он явился из Внешнего Мира и сможет потешить хозяйку пиршества рассказами об удивительных странах, где испытал немало приключений.

— О! — воскликнула женщина. — Так Внешний Мир существует, это не сказки? Присаживайся, почтенный, я хочу тебя слушать.

И Дагеклану пришлось занимать Наллу рассказами о своих похождениях, что рыцарь на сей раз проделывал без особой охоты, памятуя о конечной цели, и не в силах до конца принять ее своим благородным сердцем.

Тем временем Мажик вдруг вспомнил, что собирался прикинуться опочившим, дабы выслушать хвалебные оды своих подданных, и тут же осерчал на Дукария Аскилту.

— Не мог их раньше привести, — просипел он, багровея, — перебил меня на самом интересном. А ну, ляг у ног моих, будешь получать затрещины, пока не помилую.

Аскилта что-то забубнил себе под нос, но покорно растянулся на шелковом ложе, подставив своему повелителю здоровую шею. Мажик несильно шлепнул юнца по загривку, хлебнул вина и вдруг закричал тонким голосом:

— Не слышали, что ли? Ваш господин умер, а вы все пьянствуете!

Слуги оставили свои сачки, подхватили стоявшие у колонн серебряные лохани и принялись поливать пирующих водой. Иным подавали круглые чащи, куда ругорумы опорожняли желудки при помощи перьевых кисточек, коими щекотали себе горло. Запах возник ужасающий, но рабы в коричневых рубахах быстро убрали чаши и принялись разбрасывать повсюду пригоршни цветов и каких-то ароматных зерен.

Из-за ближайшего стола встал, покачиваясь, пышно — телый мужчина средних лет в голубой тунике и оранжевом плаще. Он поднял дрожащей рукой кубок, ут — робно рыгнул и возгласил:

— Восседающий у трона богов, славься! Отец наш премудрый, мыслью резвый, телом прекрасный, пусть я золотой монеты в глаза не увижу, если ежеминутно ног под собой не чую, лицезря тебя в добром здравии…

Его, видно, слишком поздно окатили водой — речь была явно невпопад.

— Ты спятил, — возмутился Мажик, — кто так говорит о мертвых? Ты, хоть и Сервират, а дурак. Гоните его в шею!

Несколько дюжих молодцев в коричневых рубахах накинулись на несчастного и, колотя короткими дубинками без всякого почтения, вытолкали из залы.

— О повелитель, — заголосила какая-то дама, — горе нам, горе! Забери меня с собой в Небесный Ковчег, не забудь свою Юлию Илалию, цветок ночи, чьи ланита, как маков цвет, чьи уста, как лепестки розы…

— Что же это ты, негодница, себя-то прославляешь? — прервал ее толстый повелитель. — Вон!

Незадачливую Юлию вытолкали взашей столь же бесцеремонно, как и предыдущего оратора, правда, рабы лупили ее дубинками исключительно пониже спины, отчего Илалия сладострастно повизгивала.

— Увы нам, ничтожным! — полнилась зала нестройными воплями. — О, сколь жалок человеческий удел! Был у нас господин, да нету. Вот и мы все так помрем, едва час настанет! Будем же жить хорошо, други, пока живется!

— Никто не может достойно помянуть своего господина, — одышливо застрадал Мажик, — вот и твори добро. А как помрешь…

— …Так в яме и сгниешь, — закончила Налла неожиданно. — Какой еще Небесный Ковчег? Черви тебя сожрут, если не побрезгуют.

Дагеклан ждал вспышки гнева, но толстый повелитель ругорумов опустил набрякшие веки и лишь просипел с натугой:

— Змея… Змею пригрел на груди своей…

— На груди! Да я к твоим жирным телесам не прикоснусь под страхом смерти!

— Позволь я скажу, — прервал нежданную перепалку Мидгар. — Если ты умер, о вождь, то хорошо сохранился. Ей же ей, нашим жрецам пришлось изрядно повозиться, чтобы Таркинай смог уйти на Ледяные Поля в достойном виде, а ты — как живой. Великое чудо.

— Да, — сказал Мажик, — хм…

Он явно не знал, как оценить слова руга.

Тут затрубили трубы, в залу вошли литаврщики, цимбалисты, дудочники, и музыка заглушила все прочие звуки, избавив толстяка от необходимости ворочать заплывшими мозгами.

К помосту приблизился тощий раб и застыл в почтительном поклоне. Поверх его коричневой рубахи повязана была голубая лента с пышным бантом, а на голове красовался желтый колпак.

— Это что? — оживился Мажик. — Разве пора? Я не звал мужеложца…

— Этот повар, — хмыкнула Налла, — ты не на ленту, а на колпак смотри. Пусть сначала блюдо свое представит, а потом и в спальню его тащить можешь.

— Фи! — скривил губы ее супруг. — Такого тощего? Я, женушка, кого поаппетитней найду да помощнее чреслами… Эй, раб, ты чьих будешь?

— Сороковой Декурии повар Стуб Худобокий.

— Тебя купили или ты родился в Городе?

— Я достался Сервирату нашей Декурии по завещанию.

— Ага! Посмотрим, чем потешит нас твой господин. Но, знаешь ли, только что от Пятой Декурии нам преподнесли свинью, нашпигованную кровяными колбасами и живыми дроздами. Колбасы мы съели, а птицы до сих пор летают и гадят всем на головы. Очень весело получилось. Если ты не сумеешь переплюнуть повара из Пятой, я велю бить тебя по пяткам смоченными в уксусе розгами!

— Смею надеяться, что моя стряпня придется тебе по вкусу, господин, — отвечал тощий раб с глубоким поклоном.

— Тогда я подарю тебе мальчика и спальню где-нибудь на окраине. Тащи жратву!

Повар хлопнул в ладоши, и шестеро рабов внесли огромное блюдо. Когда его поставили на стол перед Мажиком, Дагеклан и Налла невольно прервали разговор, пораженные чудом кулинарного искусства.