Вскрытие и другие истории - Майкл Ши

– Перед вами поколение с Юггота, но сама раса происходит из гораздо более отдаленных мест. Я говорю «раса», поскольку они разумны.

Казалось, смысл моих слов до нее не доходил. Она произнесла задумчивым, почти нежным тоном:

– Они больше кочанов капусты. И лепестки все в шипах.

Я осторожно продолжил:

– Вы осознаете, что каждая из этих особей появилась за тысячелетия до первого ледникового периода нашей планеты? И все же они – само воплощение свежей весны.

Натали вздрогнула – мощным, плавным движением, нехарактерно грациозным.

– Такой цвет, – начала она. Тихий голос приобрел легкий, скорбный оттенок, жалобно заскулил. – Такой цвет… невозможен. Он… проникает в голову. Ощупывает мозг изнутри!

– Верно! – воскликнул я. – Как точно вы сформулировали! Они гостят у меня уже более сотни лет, и каждый раз я поражаюсь этому чувству, как в первый… О, Старцы! Смотрите! Взгляните наверх! Неужели?..

Я не мог поверить своей удаче, – а в следующее мгновение понял, что совпадение тут ни при чем. Очевидно, Великому Тсатоггуа пришлось по душе скромное представление, и в приступе абсурдного веселья он совершил то, что превратило мою нехитрую постановку для Натали в шедевр. Прямо над нами по ровному, медному сумеречному небу пошла трещина. Изъян разрастался и ширился, явив нам черное озерко, усеянное звездами. А затем из разлома, растянувшись, выпал крошечный силуэт. То была бледная, распластанная сломанная кукла, плавно растущая в размерах над головой; ускоряясь, она ухнула вниз впечатляющим рывком и с размаху влетела в розы.

Узловатые черные стебли податливо изогнулись, принимая удар и цепляясь тысячей шипов за фигуру, в то время как шлепок приземления, благодаря неким тонким волнам, пронесся по всему саду, словно ветерок по пшеничному полю, и цветы зашевелились. Там, в колючих зарослях, висел нагой Роджер – разорванный и опустошенный мешок; кожа, пронзенная шипами, не кровоточила, не покраснел ни один край из дюжины рваных ран. Ни одно изображение мученичества, созданное в величайший период, не могло сравниться с траурным великолепием картины, написанной Роджером, распростертым среди пробуждающихся, дрожащих цветов. Слова застряли у Натали в горле. Ее колени подогнулись, и она упала на землю.

– Они раскрываются, – возмутилась она жалобным голосом, как никогда походя на ребенка. – У них желтые глаза! Они его едят.

Она говорила правду. Лепестки плавно раскрывались, как замедленный затвор фотоаппарата, обличая глаза гостей – настоящие луковицы-самоцветы, полные ликования и жадности. Тем временем закаленная холодом бледность Роджера розовела под дюжиной острозубых цветочных поцелуев. Я рассудил, что пора уходить. Когда я развернулся, Натали заметила, что цветы вокруг стряхнули суглинок с корней и, элегантно семеня, принялись обступать ее со всех сторон. Ее крик стал для меня прощальным подарком. Я запер за собой калитку и поспешил обратно в дендрарий, чтобы созерцать происходящее свысока. Представшая перед глазами картина была великолепной, крайне мелодичной.

Я отвернулся раньше, чем намеревался, и поспешил обратно в дом. В скором времени должна была взойти полная луна кануна мая, и в ее свете моя дорогая возлюбленная должна произнести свои реплики.

Как же удачно, что Валери и Камин меня презирали! Объявили меня жалким, старым вуайеристом. Я бы не посмел, не позволил себе солгать им. Жизнь в их представлении была очаровательно проста.

Цель у них была лишь одна – обладать личной красотой. Другие люди усердствовали, чего-то добивались, строили сложные планы с кучей скучных деталей. А Валери и Камин были красивыми, точка. Satis est! Существование больше не требовало от них никаких калечащих потуг.

По этой причине они сразу поверили, когда я сказал, что нам срочно нужно подняться в комнату и начать съемки – что Бо вскоре подойдет, а Натали еще занята и дуется. Валери состроила очаровательную гримасу отвращения, осознав, что придется разыгрывать отвратительный диалог, и парочка двинулась наверх. На каминной полке они оставили зеркало и бритву, а также резной серебряный футляр для гашиша и недавно использованную трубку. Я следовал за ними на почтительном расстоянии и прямо-таки плыл в бодрой уверенности в успехе.

Мы вошли в «часовню». Кобольдус, прежде чем отойти по следующему моему поручению, зажег все курильницы, и смоляные лампы лучились многоцветным обилием. Окно потихоньку оживало, двусмысленный рисунок закручивался в водоворот, однако же невнимательный зритель списал бы все на игру разноцветного воздуха. Камера и микрофоны на штангах стояли наготове.

Валери пропела: «Свет, камера, всем спать!» – и, сбросив плащ, станцевала на ковре шутливые пируэты. Она всегда двигалась с такой волшебной грацией! Камин сбросил боксерский халат и тоже ступил на ковер в костюме – безвкусной набедренной повязке. На ней красовалась рогатая руна, которую неуч счел бы сатанинской, а посвященный в одночасье определил бы как Тиндалон, символ призыва Гончих. На голове у Валери была похожая тонкая золотая повязка, которая призывала Аракнадда сползти со своего места подле Азатота и послушно юркнуть в земное пространство и время. И все же существа эти являлись лишь сопровождающими гораздо более великого. И вот нежный серебристый край луны прорезал восточный горизонт. Они подошли к помосту, на котором лужицей разлился свет. Помост представлял собой алтарь с балдахином, по углам которого стояли тотемные столбы Ктулху, увенчанные непристойными фаллическими навершиями – отчего походил он, скорее, на похотливое ложе, а не святилище. Валери откинулась на забрызганный цветом бархат, приняв позу распростертого пожертвования. Камин, движения которого, напротив, казались деревянными, опустился рядом на колени.

С первыми прямыми лучами луны окно явственно ожило. Образы на стекле то воплощались, то рассеивались, и только бессознательное восхищение могло объяснить, почему пара не была хотя бы смутно встревожена зрелищем. Первые вихрящиеся излучения инопланетной сферы вполне могут производить такой эффект на людей, но для пары в аморфном, эстетическом, наркотическом возбуждении переход к космическому экстазу показался, без сомнения, плавным. Я, признаться, как раз и рассчитывал, что они обомлеют, ведь тогда память сосредоточится на трудных репликах, которые им предстояло произнести.

Однако луна дозревала небыстро, и за это время могли пробудиться страхи влюбленных, что представляло большую опасность – ведь тогда они выйдут из легкого транса и нарушат прекрасный ритм высшего таинства. Когда дряблая и угрюмая фигура Бо Бека ввалилась в наш радужный полумрак и прошествовала к камере (попахивая виски, что для него было вполне характерно), я пристально взглянул на них. Но кровь влюбленных уже бурлила – они зачарованно тыкались носами и бездумно толкались телами, почти не поднимая глаз!

Все складывалось как нельзя идеально! Они лежали на алтаре, распаляя страсть игривыми фрикциями; я завороженно наблюдал за ними; в темноте, за камерой, запоздало прибывший занимался регулировкой