Аркадий и Борис Стругацкие - Мир Полудня (сборник)

Ознакомительный фрагмент

– Кольцо у Юпитера?  –  презрительно сказал Дауге.

– Да,  –  сказал Юрковский.  –  Я давно это подозревал. И теперь вот убедился.

– Нет,  –  сказал Дауге.  –  Все-таки это не кольцо. Это полукольцо.

– Ну, пусть полукольцо,  –  согласился Юрковский.

– Кангрен большой молодец,  –  сказал Дауге.  –  Его расчеты просто замечательно точны.

– Не совсем,  –  сказал Юрковский.

– Это почему же?  –  осведомился Дауге.

– Потому что температура растет заметно медленнее,  –  объяснил Юрковский.

– Это внутреннее свечение неклассического типа,  –  возразил Дауге.

– Да, неклассического,  –  сказал Юрковский.

– Кангрен не мог этого учесть,  –  сказал Дауге.

– Надо было учесть,  –  сказал Юрковский.  –  Об этом уже сто лет спорят, надо было учесть.

– Просто тебе стыдно,  –  сказал Дауге.  –  Ты так бранился с Кангреном в Дублине, и теперь тебе стыдно.

– Балда ты,  –  сказал Юрковский.  –  Я учитывал неклассические эффекты.

– Знаю,  –  сказал Дауге.

– А если знаешь,  –  сказал Юрковский,  –  то не болтай глупостей.

– Не ори на меня,  –  сказал Дауге.  –  Это не глупости. Неклассические эффекты ты учел, а цена этому сам видишь какая.

– Это тебе такая цена,  –  рассердился Юрковский.  –  До сих пор не читал моей последней статьи.

– Ладно,  –  сказал Дауге,  –  не сердись. У меня спина затекла.

– У меня тоже,  –  сказал Юрковский. Он перевернулся на живот и встал на четвереньки. Это было нелегко. Он дотянулся до перископа и заглянул.  –  П-посмотри-ка,  –  сказал он.

Они стали смотреть в перископы. «Тахмасиб» плавал в пустоте, заполненной розовым светом. Не видно было ни одного предмета, никакого движения, на котором мог бы задержаться взгляд. Только ровный розовый свет. Казалось, что смотришь в упор на фосфоресцирующий экран. После долгого молчания Юрковский сказал:

– Скучно.

Он поправил подушки и снова лег на спину.

– Этого еще никто не видел,  –  сказал Дауге.  –  Это свечение металлического водорода.

– Т-таким н-наблюдениям,  –  сказал Юрковский,  –  грош цена. Может, пристроим к п-перископу с-спектрограф?

– Глупости,  –  сказал Дауге, еле шевеля губами. Он сполз на подушки и тоже лег на спину.  –  Жалко,  –  сказал он.  –  Ведь этого еще никто никогда не видел.

– Д-до чего м-мерзко ничего не делать,  –  сказал Юрковский с тоской.

Дауге вдруг приподнялся на локте и нагнул голову, прислушиваясь.

– Что ты?  –  спросил Юрковский.

– Тише,  –  сказал Дауге.  –  Послушай.

Юрковский прислушался. Низкий, едва слышный гул доносился откуда-то, волнообразно нарастая и снова затихая, словно гудение гигантского шмеля. Гул перешел в жужжание, стал выше и смолк.

– Что это?  –  спросил Дауге.

– Не знаю,  –  отозвался Юрковский вполголоса. Он сел.  –  Может быть, это двигатель?

– Нет, это оттуда.  –  Дауге махнул рукой в сторону перископов.  –  Ну-ка…  –  Он опять прислушался, и снова послышалось нарастающее гудение.

– Надо поглядеть,  –  сказал Дауге.

Гигантский шмель смолк, но через секунду загудел снова. Дауге поднялся на колени и уткнулся лицом в нарамник перископа.

– Смотри!  –  закричал он.

Юрковский тоже подполз к перископу.

– Смотри, как здорово!  –  крикнул Дауге.

Из желто-розовой бездны поднимались огромные радужные шары. Они были похожи на мыльные пузыри и переливались зеленым, синим, красным. Это было очень красиво и совершенно непонятно. Шары поднимались из пропасти с низким нарастающим гулом, быстро проносились и исчезали из поля зрения. Они все были разных размеров, и Дауге судорожно вцепился в рубчатый барабан дальномера. Один шар, особенно громадный и колыхающийся, прошел совсем близко. На несколько мгновений обсерваторный отсек заполнился нестерпимо низким, зудящим гулом, и планетолет слегка качнуло.

– Эй, в обсерватории!  –  раздался в репродукторе голос Быкова.  –  Что это за бортом?

– Ф-феномены,  –  сказал Юрковский, пригнув голову к микрофону.

– Что?  –  спросил Быков.

– П-пузыри какие-то,  –  пояснил Юрковский.

– Это я и сам вижу,  –  проворчал Быков и замолчал.

– Это уже не металлический водород,  –  сказал Юрковский, почти не заикаясь.

Пузыри исчезли.

– Вот,  –  сказал Дауге.  –  Диаметры: пятьсот, девятьсот и три тысячи триста метров. Если, конечно, здесь не искажается перспектива. Больше я не успел. Что это может быть?

В розовой пустоте пронеслись еще два пузыря. Вырос и сейчас же смолк густой басовый звук.

– М-машина п-планеты р-работает,  –  сказал Юрковский.  –  И мы никогда не узнаем, что там происходит…

– Пузыри в газе,  –  сказал Дауге.  –  А впрочем, какой это газ  –  плотность как у бензина…

Он обернулся. На пороге открытой двери сидел Моллар, прислонившись виском к косяку. Кожа на его лице вся сползла к подбородку от тяжести. У него был белый лоб и темно-вишневая шея.

– Это есть я,  –  сказал Моллар.

Он перевалился на живот и пополз к своему месту у казенника. Планетологи молча смотрели на него, затем Дауге встал, взял две подушки  –  у себя и у Юрковского  –  и помог Моллару устроиться поудобнее. Все молчали.

– Очень тосклив<о>, –  сказал наконец Моллар.  –  Не могу один. Хочется гов<о>рить.  –  Он делал самые невообразимые ударения.

– Мы очень рады вам, Шарль,  –  сказал Дауге совершенно искренне.  –  Нам тоже тоскливо, и мы все время говорим.

Моллар попытался сесть, но раздумал и остался лежать, тяжело дыша и глядя в потолок.

– А к-как жизнь, Шарль?  –  спросил Юрковский с интересом.

– Жизьнь хорошё-о,  –  сказал Моллар, бледно улыбаясь.  –  Только мало.

Дауге лег и тоже уставился в потолок. «Мало,  –  подумал он,  –  гораздо меньше, чем хочется». Он выругался вполголоса по-латышски.

– Что?  –  спросил Моллар.

– Он ругается,  –  объяснил Юрковский.

Моллар вдруг сказал высоким голосом: «Друзья мои!»  –  и планетологи разом повернулись к нему.

– Друзья мои!  –  сказал Моллар.  –  Что мне дьелатть? Ви есть опытные межпланьетник<и>! Ви есть большие льюди и герой<и>. Да, герой<и>! Mon dieu! Ви смотрели в глаза смерти больше, чем я смотрелль в глаза дев<у>шки.  –  Он горестно помотал головой.  –  И я совсем не есть опытний. Мне страшно, и я хочу много говорить сейчас, но сейчас уже близок конец, и я не знаю как. Да, да, как надо сейчас говорить?

Он смотрел на Дауге и Юрковского блестящими глазами. Дауге неловко пробормотал: «О черт»  –  и оглянулся на Юрковского. Юрковский лежал, заложив руки за голову, и искоса глядел на Моллара.

– О черт,  –  сказал Дауге.  –  Я уже и забыл.

– М-могу рассказать, к-как мне однажды х-хотели ам-ампутировать н-ногу,  –  предложил Юрковский.