Майкл Мэнсон - Ристалища Хаббы

– Тебя отправят на ристалище Митры, самое большое в Хаббе, а это, варвар, великий почет! Ты должен биться с Сайгом, и сперва хотели привезти его сюда или устроить поединок на арене Трота Шестирукого, у царского дворца, но громоносный повелел, чтобы вы сразились на крупнейшем ристалище, где Сайг покрыл себя славой. Ибо кинаты и народ Хаббы желают лицезреть… Но дальнейшее Конана не интересовало.

– Плевал я на кинатов и народ Хаббы! – прорычал он. – Получается, меня везут к этому Сайгу, а не его ко мне. Это еще почему?

– Сайг за четыре луны справился с десятком тигров и леопардов и убил с полсотни человек. Ты же прикончил только восьмерых.

– Знал бы ты, мешок с дерьмом, скольких я прикончил до того, как очутился в вашем поганом городишке! Скольким я выпустил кровь – по обе стороны Вилайета!

Голос Конана звучал грозно, а взгляд не отрывался от клинка, торчавшего за поясом кул-баши. Десятник попятился, а люди его отложили дубинки, готовясь к рукопашной, но киммериец вдруг махнул рукой.

– Нергал с вами, потомки псов! Уберите цепи, я пойду сам. Больно охота взглянуть на этого непобедимого асира, кабаний навоз…

Его вывели на арену, где ждала повозка с железной клеткой, запряженная двумя лошадьми. На выезде из амфитеатра к ней присоединилась охрана – десяток конных лучников с длинными пиками и колчанами, полными стрел. Были тут и собаки – четыре огромных пестрых мастафа с клыками длиной в половину пальца. Таких псов разводили в Шандарате, на северо-западном берегу моря Вилайет, где Конану пришлось постранствовать в далекой юности и претерпеть немало горя. В частности, и по вине этих клыкастых отродий, едва не сожравших его с потрохами!

Он с ненавистью покосился на псов, потом оглядел конвойных: один из них вез на седельной луке драгоценные рагаровы мечи. Немного успокоившись, Конан сел на дно повозки и прикрыл глаза. Ему не хотелось глядеть на Хаббу, розовую жемчужину в оправе изумрудных садов. Он снова предался мечтам о том, как выжжет ее дотла.

Ристалище Митры находилось на северо-восточной окраине города. Большой амфитеатр, вмещавший тысяч пятнадцать народа, был выстроен в распадке меж двух холмов: главным, на склоне которого лежала Хабба, а гребень венчал царский дворец, и пологой возвышенностью, покрытой виноградниками и садами. Здесь и там среди яркой зелени виднелись крыши сараев с давильными прессами и бочками, в коих выдерживался золотистый бранд; на самой же вершине торчала круглая сторожевая башня, сложенная поясами, из розовых и белых камней. Восточнее прибрежные холмы спускались к равнине, тоже покрытой рощами фруктовых деревьев и плантациями виноградной лозы, среди которых стояли селения и несколько малых городов, подвластных Хаббе. Три самых крупных, – Хира, Сейтур и По-Ката, были расположены вдоль Пути Нефрита и Шелка, уходившего в гирканскую степь. Впрочем, участок Великой Дороги, пролегавший по землям хаббатейского царства, был невелик, и не составляло труда одолеть его за день; как и другие цивилизованные страны восточного Вилайета, Хаббатея вытягивалась длинной, но неширокой полосой вдоль плодородного морского берега.

Конана эти географические подробности не интересовали. Он знал лишь одно: если отправиться из Хаббы на восток вечерней порой и бежать всю ночь, то рассвет встретишь уже в дикой степи. Степь, конечно, не лес и не пиктские джунгли, и среди трав труднее укрыться от конных стрелков, но о подобных мелочах он пока не тревожился. Ему случалось бывать на гирканских равнинах, и он помнил, что встречаются там и овраги, и пересыхающие заболоченные реки с поросшими камышом берегами, и большие валуны, след древнего ледника, отступившего к северу. Словом, в степи хватало мест, где удалось бы подстеречь погоню и расправиться с хаббатейскими всадниками.

Сейчас о том задумываться не стоило; сейчас Конан мечтал лишь завладеть своими драгоценными клинками и выбраться из каземата под ристалищем. Но пока что мечты оставались мечтами; он просто сменил одну тюрьму на другую.

Солдаты, сторожившие его на пути к арене Митры, растворили клетку, передав пленника с рук на руки местным стрелкам; затем распахнулись двери в коридор и в темницу. Не успел Конан досчитать до двадцати, как очутился в разгороженной решеткой каморке, вроде той, в которой он отсидел последние дни. Правда, другая половина его нового узилища выглядела обитаемой: кувшин с брандом был опустошен на треть, и рядом с ним стояли два блюда – с фруктами и с медовыми лепешками.

Где же находился сосед? Вне всяких сомнений, на арене, ибо за окном гудела и грохотала колотушками многотысячная толпа и слышался звон металла. В три шага Конан оказался у зарешеченной бойницы и приник к ней, пытаясь разобрать, что творится за клубами взметенного песка. Не в пример голытьбе, посещавшей ристалище Нергала, зрители тут были облачены в богатые или даже роскошные одежды, многие – в белых плащах с широкой синей или зеленой каймой, знаком отличия кинатов, кое-кто – при мечах и в сопровождении слуг. Вдоль рядов сновали разносчики прохладительного и горячительного, торговцы фруктами и сладостями, продавцы амулетов, трещеток, соленой рыбы и жареного мяса; над нижними скамьями были растянуты пестрые тенты, а сидевшие наверху укрывались от жарких лучей послеполуденного солнца зонтами. Но, если не считать всех этих признаков богатства и знатности, нобили в амфитеатре Митры ничем не отличались от черни в амфитеатре Нергала: и тут и там стоял привычный для Конана вой, рев и грохот.

Не обращая внимания на шум, киммериец всматривался в происходящее на арене. Там бились два великана, не уступавших ему ростом. Один, светловолосый и сероглазый, был, похоже, из плененных рыцарей Немедии или Аквилонии, ибо грудь его, плечи и бедра прикрывал доспех, над шлемом с опущенным забралом развевались перья, а в руках сверкал длинный меч. Клинок этот, прямой и обоюдоострый, действительно относился к разряду самых длинных – длинней на свете не было. Немедийские и аквилонские всадники обычно рубили им с коня, ворочая обеими руками, и могли, не наклоняясь, подсечь пехотинцу колени.

Светловолосый тоже держал свой огромный меч в обеих руках и действовал им с отменной ловкостью. Это являлось свидетельством немалого искусства, выносливости и силы, поскольку он не мог передохнуть, положив тяжелое оружие на луку седла; он бил им и колол, наступал и защищался, используя то на манер секиры, то словно копье, то принимая удар противника на прочную гарду, откованную в форме чаши. Казалось, его сверкающий клинок вот-вот вонзится в грудь или плечо врага, снесет ему голову напрочь либо оставит хотя бы кровавую отметину на ребрах.