Екатерина Лесина - Хроники ветров. Книга суда

— Что ж, верить тебе можно. В разумных пределах, конечно. Шанс один — объединиться, причем не столько физически, сколько… — Карл подбросил перстень на ладони. — Эта штука способна не только передавать информацию или следить. И то, и другое — энергия, а уж количество ее зависит от того, кто передает… и что передают. Теперь к вопросу "зачем". С Мертвым ветром вы сталкивались, хотя и не совсем поняли, что это такое. Определяющее слово "ветер" — мощная полуразумная энергия, которая, в отличие от обычного ветра, тяготеет к деструкции. Ну, к разрушению, если проще. Вообще процесс плохо изучен, сам понимаешь, желающих пообщаться не было, в целом могу сказать, идет преобразование органической и неорганической материи в энергию Ветра.

— То есть, чем больше поглощение, тем сильнее Ветер? — уточнил Рубеус, и без того не слишком оптимистичная перспектива ближайшего будущего приобрела оттенок безысходности.

— Примерно так. Но хаотичность структуры оставляет некоторый шанс. — Карл приложил руки к вискам, как обычно, когда пытался сформулировать мысль, но не получалось. — Мощный направленный поток энергии теоретически перегрузит активный центр ветра, что приведет не к постепенной трансформации, а к одномоментному выбросу энергии. Проще говоря, все тут на хрен взорвется. И замок, и мы с тобой и, с большой долей вероятности, эта чертова гора. Выжить… ну если сил хватит поставить экран, тогда выживешь.

— А ты?

Карл ответил на вопрос легким пожатием плеч.

— Дело не в моем благородстве. Если бы я был уверен, что у тебя достанет сил и умения передавать, расклад был бы иным. А так… хоть какой-то шанс на победу.

— Даже если умрешь?

— Ну, может еще и не умру… а вообще, оно того стоит. Наверное. Да и не люблю гадать, придет время, увидим. А пока налей чего-нибудь приличного. По такому-то случаю.

Перстень, пистолет, ожидание и слабая надежда выжить. Действительно хороший повод выпить… немного коньяка на дне бокала и хрупкая предрассветная тишина, осталось полчаса, может чуть больше, а там… ожидание затянется.

— А все-таки тоскливо ждать смерти, — заметил Карл, согревая в ладонях коньяк. — Начинаю завидовать людям. Боятся умереть, не понимая, что на самом деле бессмертны. Дети, внуки, правнуки — вот это настоящая нить вечности, у нас же в лучшем случае — иллюзия.

— Сожалеешь?

— Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не отрезал твою дурную голову, когда была такая возможность. Ну да с другой стороны, жить стало несколько веселее… ну, твое здоровье!

Карл отсалютовал бокалом. Рубеус ответил, ожидание не грозило быть таким уж тоскливым.

С тихим шелестом закрылись наружные щиты, ограждая обитателей замка от солнечного света. Еще несколько часов относительного покоя, коньяк и беседа ни о чем.

Фома.

В замке пусто и тихо, кажется, что эта тишина скатывается в подвал, в безнадежной попытке спастись от одиночества. Сегодня получилось дойти умывальника, и Фома долго держал руки под тонкой струей воды, пытаясь запомнить ощущение тепла. А потом стало плохо. Боль накатила внезапно, мощно, как давно уже не было, и Фома сидел на полу, пытаясь справиться. Нельзя было отключать капельницу, но длины прозрачной трубки, по которой в кровь поступало лекарство, хватало лишь на три шага, а Фоме хотелось дальше, ведь легче же стало…

Не стало. В ушах гул, и даже если прижать ладони, то не исчезает, и мир перед глазами скачет. Нужно дойти и вернуть иглу на место, тогда придет туман и покой, но мышцы свело судорогой, и единственное, что оставалось — лежать, пережидая боль, и надеяться, что когда-нибудь она закончится.

Должна закончиться… красная капля крови разбилась о пол, и еще одна, и еще… Фома закрыл глаза, чтобы не видеть. Потом, когда он доберется до кровати, то напишет… о любви. Он писал обо всем, кроме любви, а это важно, очень важно.

"Тот, кто любит, и судья и подсудимый одновременно, доверяя себя другому, он во всем полагается на этого другого, и в мыслях не осмеливаясь усомниться в правильности вынесенного приговора…"

Не то, совершенно не то. Бумага на тумбочке и ручка тоже, а в голове сумбур, хотя когда думаешь о книге, становится немного легче. Лужа крови на полу расползается, пожирая все новые и новые капли. Умирать больно, да и не готов он умереть… до капельницы бы доползти, и лечь в кровать, позволяя тяжелому медикаментозному туману окутать сознание.

"Я не знаю, что написать о любви. Ее зовут Ярви, у нее длинные волосы и травяно-зеленые глаза, но вряд ли это интересно. Прежде мне казалось, что любовь чересчур большое чувство, чтобы отдавать его одному человеку, который может оказаться недостойным этой любви. Но теперь… это я оказался недостоин".

Почти получилось встать, если опираться рукой на стену… по периметру комнаты… сколько метров? Двадцать? Сорок? Слишком много, чтобы всерьез рассчитывать дойти. А вот если напрямую. Шаг… не упасть, держаться на ногах. Думать… о книге… подбирать слова. Еще шаг.

"Мне бы хотелось остаться рядом с ней, ради этого я готов отказаться от всего остального, но в то же время стоит представить, что Ярви пришлось бы видеть мою агонию, как появляется совершенно иррациональная радость оттого, что ее здесь нет".

До цели всего несколько шагов, а сил почти не осталось, и рубашка вся в крови.

"Я не знаю, что еще сказать? То, что ради нее я сумел бы переступить любой закон? Украсть, убить, предать? Или умереть, лишь бы ей было хорошо? Или мне просто кажется, что сумел бы? Продолжаю мучиться сомненьями…"

И головной болью. Накатывает, накатывает, волна за волной. Ни вдохнуть, ни выдохнуть… упасть в кровать, собрать остатки того, что зовут волей, и нащупать трубку с иглой. Пальцы не слушаются, гладкий пластик выскальзывает, роняя на простыню желтые капли лекарства. В самый последний момент, когда почти удается поймать иглу, кто-то аккуратно отодвигает трубку в сторону. Нежный шепот пробивается сквозь пелену боли.

— Здравствуй, Фома… тебя ведь Фомой зовут? Или правильнее сказать "звали"?

"Иногда любовь бывает разрушительной и жадной, почти не отличимой от ненависти…"

— Тебе плохо? — Мика встала так, чтобы он мог видеть ее. — Какая жалость, а я рассчитывала поговорить… сколько крови и вся такая горькая… я тебе помогу. Немного.

Она деловито вытерла кровь бумажным полотенцем и, поправив подушку, осведомилась:

— Больно?

— Б-больно, — разговаривать неимоверно тяжело, каждое слово эхом отдается в черепе.

— Бедный мой, — Мика провела рукой по щеке и тут же вытерла ладонь о простыню. — А здесь лекарство, верно? Несколько капель и никакой боли… долгий-долгий сон. Помочь?