карина - медведица,или легенда о Черном Янгаре

   - ...Тайло Ар.

   ...тоже немолод. На голове залысины, борода седая, куцая, нос огромен. И Тайло Ар вечно им шмыгал, тер, растирая докрасна... за ним стоит Бештина долина с ее источниками и жирной, черной землей, которая щедро одаривает род Ар живым пшеничным золотом. Но куда более известна конница рода Ар...

   - ...и Гайто Оро.

   ...едва за сорок и собою хорош, вот только пережил двоих жен, а третьей Пиркко становиться не желает. Но сказать отцу... так разве послушает?

   Ему важны сотни лучников, которые пойдут за главою рода.

   - Мне никто не нравится, - Пиркко самолично наполнила две чаши вином. - Они все...

   - Позволят тебе удержать трон.

   Ей?

   Ей позволят и дальше играть роль послушной жены.

   Власть поделят муж и отец. А Пиркко...

   Птичьим крылом, лаская воздух, скользнула белая ладонь над кубком. И пальцы Пиркко сжались. Белесым глазом Акку блеснул лунный камень на перстне.

   - Девочка моя, - рука Ерхо Ину легла на плечо.

   Грубая. Тяжелая.

   И стоит возразить, сожмется, оставляя синяки на нежной коже.

   - Нет иного пути власть удержать...

   ...ему так кажется.

   ...и нет, он не собирается делить власть с мужем Пиркко. Он возьмет все. И уж точно Ерхо Ину не примет путь, выбранный Пиркко.

   ...и никогда не одобрит ее выбор.

   ...он привык выбирать за всех. И прочие с покорностью принимали свою судьбу, но не Пиркко... она не позволит снова продать себя.

   - Да, папа, - Пиркко взяла чашу со столика и, повернувшись, вложила в широкую ладонь Тридуба. - Я понимаю... все понимаю.

   В его глазах - одобрение.

   И облегчение.

   - Ты всегда была умной, - наклонившись, Ерхо Ину поцеловал ее в висок. Прикосновение губ его было холодным, жестким. - Для женщины.

   Она потупилась, скрывая под ресницами гнев в глазах.

   Тридуба осушил бокал одним глотком и крякнул.

   - Сладкое. Не волнуйся. Я позабочусь, чтобы твой муж хорошо с тобой обращался.

   Это обещание ничего не стоит.

   Но Пиркко кивает, опустив взгляд, она расправляет складки на платье.

   И стирает шерстью с пальцев бесцветную пыль.

   - Пока никому ничего не обещай, - Ерхо тряхнул головой и повторил. - Отвратительно сладкое... мухи... весна, а уже мухи... жужжит...

   Тридуба взмахнул рукой, отгоняя эту, ему одному видимую муху, и покачнулся.

   - Громко.

   Сунув пальцы под ворот рубахи, он рванул, и ткань затрещала.

   - Ты... - лицо отца сделалось красным. И Пиркко смотрела, как в глазах стремительно прорастают алые молнии сосудов. - Ты... что...

   Он все еще стоял, могучий Ерхо Ину. Покачивался. Дергал головой. И тер лицо ладонью. Из носа шла кровь, и рука Тридуба была красна.

   - Что ты...

   - Прости, папа, - Пиркко бросила на пол подушечки, подумала, что следовало бы кресло подвинуть, пусть бы присел, но то было тяжело. Да и ничего страшного, если упадет Ерхо Ину, небось, не покалечится. - Прости, но я не хочу быть той монетой, которой ты за власть платишь.

   Тридуба пытался что-то сказать.

   Обозвать ее?

   Или проклясть?

   Но язык больше не слушался его. Да и собственное тело стало чужим, тяжелым. Оно вдруг покачнулось, обмякло, и Ерхо Ину мешком повалился на пол.

   - Не бойся, папа, - Пиркко присела рядом и волосы с его лица отвела. - Я тоже тебя люблю. И буду о тебе заботиться. Просто...

   В налитых кровью глазах его отражалось белое платье.

   И выпуклые камни ее ожерелья.

   - ...просто я хочу жить сама. Для себя. Понимаешь?

   Он шевелил губами, а по щеке сползала нить слюны. Тридуба не шелохнулся, когда Пиркко перевернула его на спину, но голову оставила на боку и заботливо подложила под нее подушечку. Она обыскала отца и, вытащив из кошеля мятый пергамент со сломанной печатью, нахмурилась:

   - Надеюсь, ты не покалечил его снова?

   У Ерхо Ину дернулась губа.

   - Встреча еще будет... я сама на нее пойду. И мы договоримся.

   По глазам сложно было понять, что отец думает.

   - Конечно, договоримся, - положив пергамент на колено, Пиркко его расправила. - Он немного обижен, но... разумный ведь человек. Да и... не только на его разум надеюсь. А теперь прости, мне пора.

   Она поцеловала отца в холодную щеку и встала.

   - Позже тебя найдут.

   Белый подол платья скользнул по его лицу.

   - ...думаю, где-то через час... или два... я скажу, что ты решил отдохнуть... жаловался, будто голова болит... и никто не удивится.

   Ерхо Ину видел ее домашние туфли, расшитые белыми жемчужинами. И ворс ковра, который проминался беззвучно.

   - Возраст, - сказала Пиркко, положив ладонь на бронзовую ручку двери. - Волнения... и всем будет очень и очень жаль. Наверное.

   Она выскользнула за дверь, оставив Ерхо Ину в тишине.

   Горел камин. Из открытых окон тянуло весенней прохладой. И во рту стояла невыносимая винная сладость. Ерхо Ину сделал единственное, что мог: закрыл глаза.

   Говорили, что некогда, лет двести тому, а то и триста, если не все четыреста, стоял на Гарьиной пустоши дом о пяти стенах, с красной черепитчатой крышей. И пять труб подымалось из нее. И пять дымов, что день, что ночь, тянулись к небу. Что будто бы в каждой стене дома было по окну, а двери, сколько ни ищи, не сыщешь. И только люди отчаявшиеся, в горе великом пребывавшие, видели ее.

   Открывали.

   Входили.

   И навек оставались в плену пяти стен.

   Кто был хозяином этого дома?

   Колдунья-вёльхо? Нойда-чародей, на ту сторону мира глядящий? Или старая крыгга, женщина, пятерых мужей похоронившая, бездетная и оттого проклятая вовек чужие души собирать? А может и вовсе сама темная богиня, которой тоже пристанище требовалось?

   Как знать.

   Да только однажды ночью вспыхнул дом синим пламенем, три дня горел, три ночи. И странным был тот огонь, к небу подымался, а на соседние дома, стоявшие близко, ни искры не упало. А когда догорел, то увидели люди, что в этом пламени и камни оплавились.

   С той поры место проклятым считается.

   И верно, сколько уж времени минуло, но не прорастает сквозь оплавленный камень трава. Стоит пустошь и вправду пустой, лысой, что пятка, только четыре обугленных клена стерегут ее. А по ночам нет-нет, да раздается из-под камня не то стон, не то плач. Страшное место. Соседи отгораживаются от проклятого дома высокими заборами, а честные люди сторонятся Гарьиной пустоши.