Тамара Воронина - Надежда мира

Только все равно… Все равно. Не получается. Он пробовал. Горло перехватывает при одной только мысли и пении. Словно кто-то невидимый пытается задушить.

– Пройдет, – сообщил равнодушно Тарвик. – Ты и пострашнее чего переживал. Однако все равно петь начал. Тебя ж не убили, язык не отрезали, легкие не выдернули, а песня – твоя жизнь. Значит, будешь жить.

Останавливалась карета только для того, чтоб они смогли отлучиться в кустики, слегка размять ноги, даже ели на ходу. Вознице хватало для сна нескольких часов, но они все равно не выходили из кареты. Женя потеряла счет времени, да, собственно, и не вела его здесь – смысла не было считать дни, как считала их дома: два дня до выходных, четыре с половиной месяца до отпуска, неделя до Нового года… На Гатае не было времени…

Потом Тарвик решительно выгнал их из кареты, кивнул вознице и свернул в лес, густой, мрачный, неприветливый. В нем не ощущалась жара, но не было и ветра, потому они не особенно мерзли ночами, хотя спать старались поближе друг к другу, то есть Женя с Риэлем, как обычно, ложились спина к спине, а Тарвик подкатывался к ним поближе. Жизнь теряла смысл.

Женя устала меньше мужчин, зато отупела больше. Она автоматически переставляла ноги, где-то глубоко внутри удивляясь, что Тарвик на это еще способен. Верить в то, что он болен, не хотелось; он казался не то чтоб несокрушимым, но близко к этому. Получалось, без него, соблазнителя, прагматика и циника, никуда? А с другой стороны, не он ли втравил их в эту тяжкую и грязную историю? То есть втравились-то они совершенно добровольно: ведь не обуяй их нелепое в данной ситуации желание помочь, так и ходили бы по Комрайну без забот и осознания времени. Как птицы.

Тарвик, словно понимая ее подспудные мысли, поворошил ветки – гарта в этих местах, увы, не росла – и полюбопытствовал:

– Убедились, что за души прекрасные порывы, – при этом он подмигнул Жене, – приходится платить дорогую цену? Раскаиваетесь?

Женя промолчала, но не потому что раскаивалась, просто у нее язык не ворочался от тупости, а Риэль после непродолжительной паузы, которую он потратил на раздумья, покачал головой:

– Нет.

– А обосновать? – в точности копируя интонацию… господи, чью? как звали-то ее – Леночка, Катенька, Милочка? в общем, копируя интонацию кого-то из прежней Жениной жизни, спросил Тарвик. Риэль обнял колени, пристроил на них подбородок и, не сводя глаз с огня, обосновал:

– Мне, конечно, не может нравиться, что наша жизнь сломана, и похоже, окончательно. Но не уверен, что мне было бы хорошо и спокойно, если бы мы прошли мимо. Я только бы и думал о том, что с тобой и жив ли ты вообще…

Тарвик усмехнулся:

– Ну ты сравнил! С думами о моей печальной участи ты бы примирился… ну, хотя бы со временем. Ты и похуже чего переживал.

– Вот мне этого и хватило. Я уже чувствовал себя предателем. Если бы тебя там все же казнили, я бы, разумеется, пережил эту трагедию… и даже без особенного ущерба.

– Ну, допустим, я жалею, – сказала Женя, – и что? Волосы на себе рвать? Разве что-то изменится? Кроме того, что ты с удовлетворением подумаешь о том, что всякому великодушию есть пределы.

– Слушай ее больше, – улыбнулся Риэль. – И она не жалеет.

– Я, Женя, и так знаю, что всякому великодушию есть пределы, – сообщил Тарвик. – И уж поверь, никакого удовлетворения… кроме того, что начну думать, что вы решили наконец быть чуть пореалистичнее. А ты решила, в отличие от него.

– Она не жалеет…

– Не жалеет, не жалеет. Я не об этом. Она разумно рассуждает: а что проку жалеть, если это ничего не изменит… Ладно. Давайте спать.

Ночь была холодная для Гатаи, но Женя не очень замерзла, и закалилась уже, и от Риэля шло тепло. Утром Риэль пошел к озеру половить рыбу: они давно уже перешли на подножный корм, из всех запасов осталось немного галет, даже соль кончилась. Правда, они не голодали, и грибов в лесу хватало, и ягод, и орехов, и черт знает чего еще, да и Тарвику удавалось подстрелить мелкую живность – арбалет ему, как ни странно, вернули вместе со всеми вещами. Тарвик закинул за голову руку – левую, для правой такой экстрим еще никак не годился – и разглядывал небо, смутно просвечивающее сквозь листву.

– Он ни разу даже флейту не достал, – сумрачно проговорил он, – и это мне не нравится. Даже тебя не заставляет играть. Жень, может, подашь ему пример?

– Что у тебя болит, Тарвик?

Он медленно перевел на нее взгляд все так же блестящих коричневых глаз.

– А что у меня не болит? Не обращай внимания.

– Не могу. Тебе совсем плохо. Почему?

– Жезл. То есть я так думаю. Эта штука явно что-то излучает. Это что-то раздражает нервные окончания, всего лишь причиняя боль. Но я думаю, если им не просто касаться тела, а прижимать его сильно и подолгу, ткани начинают разрушаться. И думаю, что необратимо. Ну что смотришь испуганно? Ну да, похоже, я умираю. Только не завтра это случится, и даже не послезавтра. Мы успеем дойти. Должны успеть. Сердце работает нормально, а вот прочий ливер… желудок, как видишь, разваливается, печень…

– Ведь тебя знакомил с анатомией маг, почему ты думаешь, что это из-за жезла?

О чем я говорю? Ну какая разница? Он умирает, а ты поддерживает светскую беседу в стиле Тарвика Гана.

– Знаешь, Женя, маг, скорее всего, просто убеждал меня в том, что у меня завязываются в узел кишки или перекручивается желудок. Или воздействовал непосредственно на тот участок мозга, который отвечает за боль. А этот – действовал. К тому же маг не показывал мне, где у меня позвоночник, а этот козел… Заметно, что мне трудно идти, да? Ничего. Прорвемся. За Риэля не бойся, к его счастью, ему хватало прикосновения. Но на всякий случай слушай меня внимательно…

Послушать не дали. Коротко вскрикнул Риэль, и оба вскочили, причем Женя куда резвее, потому что Тарвик потратил секунду на то, чтобы потянуться за арбалетом.

– Брось, – сказали ему, – или дружку перережут горло.

– Дружку? – удивился Тарвик, выцеливая кого-то в кустах. – Вот уж не думал, что меня можно заподозрить в дружеских чувствах.

Но арбалет он бросил. Очень удобно бросил, при необходимости и достать можно было легко. От озера, подталкивая копьем в спину, привели Риэля. Их было всего пятеро. Разбойники? Сыскари? Губы Риэля слегка кривились, да и сам он перекашивался набок, но следов крови не было. Просто ударили. Скоты.

Тарвик дождался удобного момента и подал пример. Как он, полумертвый, умудрялся так двигаться? Женя, собственно, и не следила за ним, потому что занята была: она вырубала намеченных. С первым никаких осложнений не возникло: получив крепкий пинок в самое уязвимое место, он рухнул в свежеразведенный костер и теперь не знал, то ли кататься по траве, гася вспыхнувшую одежду, то ли в классической позе ударенного в пах корчиться на этой траве. А вот второй, имевший пару секунд на то, чтоб оценить ситуацию, ее оценил и начал сопротивляться. Женя не тренировалась давным-давно, и ее счастье, что он не тренировался никогда, поэтому после некоторых усилий она его все-таки вырубила основательно. Тарвик к этому времени разложил своих. И надо было видеть лицо потрясенного Риэля…