Карина Дёмина - Владетель Ниффльхейма

Она не растворилась миражом, но просто вдруг оказалась за стеклянной перегородкой дверей. Ольга Николаевна запустила крючковатые пальцы в прическу и дернула, разрушая. Зеленоватые, какие-то очень уж жесткие с виду волосы, рассыпались по плечам и накрыли лицо, пряча и его деревянность, и неестественную, нечеловеческую улыбку.

— Ist! — донеслось до Беллы Петровны. — Das Essen. Die Nahrung.

Кривая, словно древесная ветка, рука указала вглубь коридора.

Белла Петровна, оцепенев, смотрела, как уходит та, которая звалась Ольгой Николаевной, и с каждым шагом обретает прежнее свое обличье, которое, впрочем, было слишком тесно для существа.

Онемение, охватившее Беллу Петровну, прошло, и она бросилась следом, понимая, что вряд ли получится догнать директрису. А если и получится? Беллу Петровну сочтут сумасшедшей. Ее уже такой считают. Наверное, потому, существо и не испугалось показаться.

И Белла Петровна велела себе успокоиться.

Она одернула пиджак, пригладила волосы — а к парикмахеру сходить следовало бы. Вон, корни все седые, некрасивые, да и сами пряди — что трава пожухшая.

Решительным шагом Белла Петровна двинулась к справочной.

— Добрый день, — сказала она, старательно улыбаясь.

Не получалось. Губы отвыкли. Щеки отвыкли.

— Скажите, я тут Ольгу Николаевну встретила… директор детского дома. Такая, знаете ли, строгая женщина. И я хочу спросить…

Что именно? Человек ли она? Или не замечала ли сестра странностей за гостьей?

— …к кому она ходит.

Белла Петровна выудила из кошелька купюру и, прикрыв ладонью, сунула в окошко. Деньги приняли. И ответ, хотя Белла Петровна и не надеялась, дали развернутый.

— К детям ходит. Из этих. Волонтеров. Хорошая женщина, — поделилась медсестра. — Заботливая. И детки с ней спокойные…

Как на взгляд Беллы Петровны — чересчур уж спокойные.

Ольга Николаевна обнаружилась в игровой комнате. Она сидела на полу, скрестив ноги и опершись локтями на бедра. Она покачивалась и напевала песенку, а две девочки лет шести на вид, расчесывали ей волосы. Другие дети — от совсем крохотных, едва-едва научившихся ходить, до двенадцати-тринадцатилетних — сидели полукругом. Несомненно, они были живы, и дышали, и моргали, изредка — наклонялись, словно хотели расслышать что-то.

А взрослые где?

Кто-нибудь?

Белла Петровна хотела позвать дежурную медсестру, но лишь открыла и закрыла рот. Губы точно нитками стянули и, стянув, закрепили прочнейшим узлом.

— Тишшше, — сказала Ольга Николаевна. — Тишшше мышшши…

— Кот на крыше! — хором ответили дети.

— Кот. На крышшше…

Бельваз поманила Беллу Петровну.

— Кот на крышшше! Блише, блише.

Белла Петровна шла, против собственной воли, сопротивляясь этому, произнесенному с чудовищным акцентом приказу, но шла.

Шаг. Шажок. Еще один. Подошвы резиново скрипят по полу. А на шею хомут надели. Белла Петровна не видит его, но чувствует тяжесть, которая заставляет шею гнуться. В комнате пахнет весной. Насыщенно, назойливо, подавляя этим ароматом волю и само желание сопротивляться. Разве бывает, чтобы весна несла зло?

Это ведь жизнь.

Жизнь везде.

В глазах, что наливаются яркой первой зеленью. В белых цветах, покрывающих волосы, подобно фате. В самом дыхании ее, освежающем, мягком.

— Кто ты?

— Бильвиза, — слаженно отвечают дети. — Она нас любит.

— На, — Белле Петровне протягивают изогнутые полумесяцем гребень. И она смиряется, принимает дар, касается волос.

Гребень скользит, не тревожа цветов, лепестки которых прозрачны.

   Родилась я ночью, густела мгла,   — Вдаль уводят мои дороги —   Под утро мать моя умерла.   Беда стоит на нашем пороге.

Не волосы — струны под рукой Беллы. Перебирай, наигрывай мелодию, заунывную, как вой собаки.

   Отец не слушал наших слез,   Он злую мачеху привез.   Она умела колдовать   И стала со света меня сживать.

Слезы сыплются, и белые цветы принимают этот дар. Они тянутся, поднимаясь на тончайших стебельках, и шатаются, страшась упасть.

А Белла продолжает расчесывать волосы.

  Сперва превратила в иголку,   Чтоб я скучала втихомолку.   Но, видно мало ей было,   В нож меня превратила.

Обрезать бы. Схватить в охапку, размять влажные, тугие стебли, натянуть, как натягивают струну на скрипке и ударить ножом.

Или гребнем.

   В зверя она превратила меня,   Чтоб жила в чащобе я с этого дня.   И, чтобы стать человеком вновь,   Я выпить должна была братнюю кровь.

Страшно, потому что руки Беллы — нее ее вовсе. Зачарованные, сами живут, не подчиняясь телу, как не подчиняются себе все эти дети.

Но что за дело Белле до чужих детей?

   И я залегла, где речная волна,   Где мачеха ехать была должна.   И я залегла у бурной реки,   Где путь один — через мостки.

Никакого. Самой спасаться надо. Существо пьет жизнь, а жизни у Беллы Петровны для себя не осталось. А ей Юленьку дождаться надо.

Юленька очнется.

А эти дети?

В их глазах — река бурлит, прорывается сквозь зеленую шубу леса.

   Собрала я всю силу, какая была,   И выбила мачеху из седла…

Падает, заваливаясь на бок, конь. И женщина в тяжелом платье летит в воду, она барахтается, тянет руки, моля о спасении. Но зверь лишь смотрит.

   Я чуяла, как мой гнев растет,   Из чрева ее я выгрызла плод.[12]

Кровь плывет по воде. Ивы приподнимают широкие юбки, страшась испачкать их, и желтые головки кубышек дрожат. Лишь в глубине розовеют кувшинки.

Их лепестки прозрачны.

Как те, которые растут на волосах бильвизы. И Белла отделяет прядь.

Под ней обнаруживается проплешина размером с пятак.

   За них отомстила мне речки струна,   Сказала, раскаяться буду должна.   Невинный младенец мною убит,   И голод отныне мне душу точит.

Вскипела темная поверхность реки, вывернулась змеей и захлестнула убийцу. Смеялись ивы, хохотали кубышки, лишь розовые кувшинки лежали на широких листьях, словно жемчужины на ладонях.