Павел Буркин - Последний Храм

…Никто из атакующих не видел, как на крепостном дворе из арсенала выкатили тележку с необычно огромным ядром. Отлитое из чугуна целиком и высверленное изнутри, ядро было заполнено порохом и горючей смесью. Оболочку не поленились в нескольких местах подпилить, дабы ничто не помешало ей разлететься в куски. Потом дыру запаяли, оставив лишь небольшое отверстие для просмоленного фитиля. Тележку с разрывным чудовищем подкатили к стоящей посреди двора очень толстой и короткой тяжелой мортире. В кешерском языке это слово означало ступу. Огромная пушка и правда ее напоминала: всего-то семь калибров длины. Ствол пятнадцатидюймового монстра смотрел почти отвесно в небо, черное жерло напоминало провал в Ничто.

— Заряжай! — скомандовал угрюмый лейтенант-артиллерист из церковников.

Ни один человек, как бы он ни был силен, не смог бы поднять ядро: весило оно шестьсот двадцать пять фунтов. Но на этот случай в крепости существовали лебедки с прицепленными к ним прочными канатами и крюками. Совместными усилиями подносчики и двое заряжающих закрепили тележку. Вместе с ней ядро было поднято к задранному в небо стволу пушки. Затем один накренил тележку так, чтобы ядро само скатилось в ствол.

Лязг удара, железный скрежет… Ядро проваливалось под действием собственной тяжести, и все же артиллеристы помогали ему огромным, специально для мортир изготовленным банником, пока оно не дошло до упора, стиснув пороховой заряд. Главная трудность была в том, чтобы ядро «встало» фитилем вниз. При выстреле фитиль должен был вспыхнуть. Еще внутри бомбы имелись кусочки кремня, которые при попадании почти наверняка давали искру. Оба способа дополняли друг друга.

— Ядро встало, сир лейтенант, — произнес один из пушкарей, вынимая из жаровни раскаленный фитиль и поднося к запальному отверстию.

— Огонь!

— Есть! — Фитиль ткнулся в узкую щель. Мортира оглушительно рявкнула, так что у всего расчета зазвенело в ушах. Забитое в ствол ядро унеслось в ночное небо, вслед за ним из ствола вырвался целый сноп пламени. По крутой дуге бомба ушла вверх, над крепостной стеной пересекла верхнюю точку траектории и, набирая скорость, ухнула вниз. Прямо в гущу передних отрядов повстанцев.

Она упала совсем близко — шагах, наверное, в ста двадцати — ста пятидесяти от стены — несколько осколков забарабанили по стене. Подрыв произошел у самой земли — может быть, кого-то ядро банально расплющило, но стоило ему коснуться твердой поверхности, как у самой брусчатки пыхнуло жаром огненное облако. Брызнули во все стороны булыжники, осколки и обломки, куски горящей одежды и человеческих тел. Самые невезучие повстанцы разлетались, будто отброшенные злым ребенком куклы — изломанные, искореженные силой взрыва, в изодранных тлеющих ошметках одежды…

Падение, удар головы о развороченную мостовую. Из глаз словно посыпались искры, сверху тут же навалилось что-то тяжелое, потом еще и еще… На миг сознание померкло. А сверху уже прессовала, выдавливая из хрупких тел жизнь, ударная волна, пластовали живых и мертвых осколки, ярилось, пожирая все, что могло гореть, пламя брандскугелей. Казалось, на площади материализовалось то, чем пугали грешников, еретиков и язычников подчиненные отца Клеомена. Ну, и стоит ли после этого бояться ада?

…Дамитру вырвала из забытья тишина. Конечно, не та тишина, какая бывает в лишенных жизни подземельях или в безветренную ночь посреди пустоши. Тишину прорезали стоны, проклятия, черная брань. Тишиной это было по сравнению с недавним грохотом бойни.

Первое, что она осознала — то, что еще жива. Это создавало множество новых проблем, но было, в общем, неплохо. Скольким сотням медарцев сегодня повезло меньше, чем ей? Дышать было тяжело: воздуха почти не было, а тот, что имелся, пропитался мерзким духом бойни. Булыжники из развороченной мостовой больно впились в бедро, что-то длинное и твердое вдавилось в спину. Но боли больше не было, а руки и ноги не только присутствовали, но и повиновались.

Дамитра попыталась высвободиться. Изо всех сил она тянулась наверх, пытаясь сбросить удушающую массу. Но удалось лишь вздохнуть полной грудью — и тут же мертвая масса навалилась снова, а что-то липкое и жидкое снова потекло ей на голову. Нет, не кровь… Наверное, у того, кто упал сверху, от страха намокли штаны. И если б только намокли — впрочем, чему удивляться, она и сама была близка… Накатила тошнота, девушку жестоко, с желчью, вырвало — просто вывернуло наизнанку, а потом вдавило в свою же рвоту. Дамитра захлебывалась, задыхаясь от зловония. Чувствуя, что смерть, мерзкая, как… как блевотина, вот-вот исполнит чуть отсроченный приговор, Дамитра рванулась изо всех сил, моля Великую Мать помочь откинуть страшный груз: она уже догадалась, под чем погребена.

Цепляясь друг за друга пуговицами, хлюпая слипшимися кровью рубахами, покойники нехотя свалились с живой. Выплюнув остатки рвоты, Дамитра глотнула свежего воздуха. Нет, тоже не свежего, тут к уже знакомым запахам добавилась тухлая пороховая гарь, вонь горелого тряпья, мяса и волос.

— Хвала Великой Матери, — прошептала Дамитра и огляделась.

Лучше бы не оглядывалась, а совсем уж хорошо — вообще ослепла. Еще недавно широкая, ровная площадь была покрыта сплошным ковром растерзанных, окровавленных тел. Не все были убиты защитниками цитадели — наверное, больше людей были ранены или просто споткнулись, упали — и их накрыла обезумевшая толпа. Те, кто бежали по мертвым и еще живым, сами ловили головой или грудью пули и осколки, и ложились поверх первых трупов. Местами громоздились курганы едва ли не в два копья высотой. Теперь Мелина понимала: под этим курганами вполне могут скрываться живые, но им никогда не выбраться на поверхность. Раненные, оглушенные, изувеченные, они обречены медленно умирать от недостатка воздуха и потери крови…

Не пощадила смерть и язычников: они умудрились угодить прямо под разрыв бомбы из осадной мортиры. Сила взрыва была такой, что раскидала людей как кегли, разодрала их на парящие ошметки, в щепу разнесла лестницу и вырыла немаленькую воронку посреди площади. Погнутыми взрывом, закопченными палками с обугленными деревяшками прикладов валялись ружья. Ее собственное, на удивление, оказалось целым и невредимым — только разрядилось: что-то нажало на курок, и пуля вырвалась из ствола. В такой давке она наверняка оборвала чью-то жизнь. А может быть, и нет, если засела уже в мертвом теле…

Возвращая ее к действительности, вышибая кровавые брызги, в тело у ее ног ударила пуля. Дамитра метнулась за ближайшую гору трупов, дрожащими руками принялась перезаряжать ружье. Надо же, она не забыла, как это делается.