Вероника Иванова - Осколки (Трилогия)

Мэнсьер едва заметно скривился.

Ах вот как, тебе все же не по нутру исполнять приказы молодого выскочки? Отрадно видеть тень истинных чувств. Можно было, конечно, поиграть и выудить из тебя чуть больше, чем ты уже успел выдать, но мне необходимо видеть Льюса. Простуда? Сомневаюсь. Уж не из-за сладости ли холодной воды заболел герцог? В этом-то старикашке нет и следа дремоты — ни снаружи, ни внутри. Либо он предпочитает вино, как моряки, либо… Знает об опасности, таящейся в источнике.

— Проводите?

— Следуйте за мной… Мастер.

Последнее слово он выдавил изо рта таким немыслимым усилием, что оно напомнило рычание зверя. Предупреждение? Угроза? Не трать напрасно силы, дедуля: ты мне не соперник.

Всю дорогу до покоев, занятых герцогом, мэнсьер молчал, но так выпрямлял и без того не слишком согнутую годами спину, что и слепому было бы ясно: мне и моему недостойному поведению выражается гордое презрение. То есть, мои слова обидели славного старика, денно и нощно занятого заботой о благе вверенного ему города. Настоящее детство в исполнении убеленного сединами переростка.

«Ты и сам любишь строить из себя ребенка…» — небрежно заметила Мантия.

Люблю. Но меня от детского возраста отделяет гораздо меньше лет, чем его. Не находишь?

«Это как посмотреть… Чем ближе подходишь к Порогу, тем крепче начинаешь держаться за жизнь…»

Ну и что?

«Такое поведение свойственно и старикам, и детям: первые боятся умирать, потому что узрели красоты подлунного мира, вторые, потому что еще не успели их постичь… Причины разные, а результат один: старый, и малый тратят все свои усилия на то, чтобы не отпустить жизнь от себя ни на шаг, а потому становятся очень похожими друг на друга…»

Означает ли это, что человек средних лет умирает охотнее?

«Охотнее? Не глупи… Смерть приносит радость только в том случае, когда обрывает череду страданий, и то, радость сомнительную… В середине жизни, находясь в самом расцвете, человек уже знает достаточно, чтобы понимать: всего он не сможет достичь никогда, а потому не проливает горькие слезы, когда приходится сделать Шаг-За-Порог, довольствуясь обретенным и не замахиваясь на недоступное…»

Что-то я не замечал на лицах умирающих подобной просветленной умудренности!

«Неведение тоже может быть благом… Многие мудрецы, прожив дольше отпущенного срока, потом жалели, что не сложили голову в те времена, когда она была лохматой, а не лысой…»

Правда? Сама видела?

«Сама, не сама, не в этом суть… Тебя возмутила чужая игра в детство, и я всего лишь хотела сказать: отмечая недостатки других, искореняй их прежде всего в себе…»

Не хочется.

«Отмечать или искоренять?..»

И того, и другого. Лень. Эта жара меня утомляет…

«Не обращай на нее внимания…»

Будет толк?

«Конечно… Она, как истинная женщина, обидится и уйдет…»

А ты откуда знаешь?

«Как ведут себя женщины? Поверь, знаю… А тебе не мешало бы иногда походить на истинного мужчину…»

Каким образом?

«Не образом, а чем-то, похожим на… Не отвлекайся!..»

А? И верно, не стоит. Потому что мы уже пришли.

Окна в покоях герцога были закрыты и занавешены кисейными портьерами, сквозь которые даже дневной свет проходил весьма неохотно. Соответственно, дышать было почти нечем. Зато толстые стены сохранили свою прохладу — на радость моему телу, потерявшему изрядное количество влаги, и на горе закутанной в мохнатое одеяло фигуре, которая поднялась из кресла, встречая посетителей.

Да, это был Льюс Магайон — молодой человек лет тридцати, светловолосый и сероглазый. Зимой он показался мне несколько менее крепким, чем его младший брат, а сейчас и вовсе производил впечатление развалины. Впрочем, кто из нас, мучимый болезнью, выглядит привлекательно?

— Что-то случилось?

Да, и голос слабый. Неужели, слишком поздно?

— С вами желает говорить Мастер Академии.

— Мастер? — Припухшие веки удивленно вздрагивают. — Что привело Мастера в этот город?

«Этот город». Не «мой город». Существенная разница. Молодой человек не чувствует себя здесь хозяином?

— Тревога за жизни горожан, милорд.

— Они в опасности? — Льюс едва успевает подхватить накидку, на которой от волнения ослабла хватка его пальцев.

— Полагаю, да, милорд, и в большой. В смертельной.

— В чем ее причина?

— Отравленная вода.

— Вода? — Он на мгновение задумался. — Вы говорите о городских колодцах? Но люди не берут из них воду: еще зимой отец, получив известие о воде, непригодной для питья, велел изыскать другой источник. И если не ошибаюсь, его нашли?

Льюс подошел к столику и взял бокал, наполненный прозрачной жидкостью.

— Эта вода выше всяких похвал.

— К сожалению, милорд, именно о ней я и говорю. Она отравлена.

Хрустальные брызги смешались с водяными, когда герцог разжал пальцы.

— Отравлена?

— Но ее пили не все жители города. Например, без нее обходились те, кто был осведомлен об угрозе, исходящей от источника. Мэнсьер, к примеру. Не так ли, почтенный?

Я обернулся, но успел только увидеть отступающего назад и захлопывающего за собой дверь старика. Последовавший далее лязг железа ясно сказал: нас заперли.

— На что вы надеетесь, глупец? — Крикнул я, подозревая, что мэнсьер не ушел далеко.

Мои подозрения оправдались: старик хрипло расхохотался за дверью.

— Прожить дольше, чем вы!

— Это не так просто.

— Проще, чем кажется! Герцог уже не жилец, а вы покинете этот дом с обвинением в убийстве. Не думаю, что вас спасет ваш титул!

Сколько прошло времени? Не более пяти минут с того момента, как защелкнулся дверной замок. А казалось, что минула вечность. Но если об этом говорили даже мои чувства, что должно было твориться в душе молодого герцога, носящего, как ему наверняка думалось, свой титул последние дни?

Льюс смотрел мимо меня, да и вообще, мимо. В дали, недоступные обычному взгляду. Смотрел, задержав дыхание, а потом прошептал:

— Значит, я умираю…

— Приговор еще не подписан, милорд, — я осторожно попытался увести мысли молодого человека с опасной тропинки, но он меня попросту не слышал.

— Я заслужил это… Боги покарали меня за недостойные желания.

— Делать им больше нечего!

Фыркаю, но даже кощунство в отношении небожителей не помогает: Льюс медленно, но верно погружается в омут скорби.